Китайский массаж: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Хорошо знать о собственной красоте, но не всегда. Ду Хун почувствовала, что потихоньку всё больше и больше углубляется в размышления. Девушки всегда так: все проблемы начинаются после осознания собственной привлекательности. На самом деле Ду Хун немного жалела, что в курсе того, как выглядит.

Дела шли хорошо, общаться приходилось со многими людьми, причём разными. Человек — существо странное, каких только людей не бывает. И почему эта разница так велика? Можно сказать, каждый человек неповторим. Ду Хун хоть и не видела этих мужчин, но всё-таки делала им массаж, разговаривала с ними, так что отчётливо ощущала различия. Некоторые толстые — некоторые худые, некоторые накачанные — некоторые хилые, некоторые интеллигентные — некоторые невоспитанные, некоторые смешливые — некоторые молчаливые, от некоторых пахло алкоголем — от некоторых — табаком. Но, несмотря на всю разницу, между ними была одна общая черта — у каждого из них был мобильный телефон, благодаря которому появлялась и ещё одна общая черта — во всех телефонах хранились «байки». Первая «байка», которую услышала Ду Хун, была такая. В одной деревне муж отправился на работу, и к жене тут же прибежал любовник. Они ещё не успели приступить к делу, как муж вернулся, оказалось, что он забыл взять мотыгу. Жена не растерялась, велела любовнику залезть в холщовый мешок и спрятала его за дверью. Муж взвалил на плечо мотыгу и собирался уже было уйти, но, подойдя к двери, заметил набитый чем-то мешок. Он пнул мешок, приговаривая: «Ой, а что в мешке-то?» А любовник из мешка благим матом заорал: «Кукуруза!»

Это была первая услышанная «байка», смешная до жути! Потом она послушала ещё несколько подряд, но «байки» стали посложнее. Не каждая из «баек» была такой же простенькой, как анекдот про кукурузу. Ду Хун по молодости не понимала смысл многих баек. А раз не понимала, то приходилось спрашивать. Она глупо таращилась на гостя и непременно хотела спросить, в чём же соль байки. Но стоило задать вопрос, как до неё доходило без объяснений, а как только доходило, она готова была провалиться сквозь землю, чувствуя, будто соприкоснулась с чем-то гнусным, гадким, низким. Кровь приливала к лицу. Ду Хун ужасно расстраивалась, словно сама вывалялась в грязи. Однако байкам не было конца и края, и в итоге Ду Хун привыкла — нельзя же постоянно затыкать клиентам рот. Ду Хун быстро раскусила такой тип мужчин: они чрезвычайно увлекались рассказыванием анекдотам девушкам, и чем дальше, тем больше распалялись, словно все эти истории сами выдумали. Ду Хун таких не любила, притворялась, что не слышит, а если и слышит, то не понимает. Но как бы то ни было, она понимала, а тогда нестерпимо тянуло рассмеяться. Смеяться Ду Хун не хотелось, но смех тяжело сдержать, так что приходилось смеяться, а потом она чувствовала себя так, словно мух поела.

Поскольку у всех были мобильники, а в каждом из мобильников хранились байки, то Ду Хун узнала, что весь мир — мобильник, а настоящий облик жизни — это байка.

Все байки обладали одной общей чертой — сальностью. Ду Хун, разумеется, знала слово «сальный» — это противоположность постному. Сало скрывает за собой мясо, плоть, и неразрывно с ним связано. «Сального» Ду Хун на самом деле боялась, ощущая страшную неловкость. Слушая сальности долгое время, Ду Хун в общих чертах поняла, что представляет собой этот мир, можно даже сказать, дала ему оценку: мир, в котором она живёт, — сплошная сальность. И то, чем она восхищалась, то, что носило гордое звание «общество», — тоже сальность. Все мужчины сальные, и женщины не лучше. Мужчины и женщины ни минуты не сидят без дела, постоянно заняты. Мир полон случек и совокуплений, помешательства и безумия, без всяких преград. Ду Хун даже немного обрадовалась. Хорошо, что она слепая, а то не знала бы куда глаза девать. Люди постоянно ублажают свою плоть, их плоть «играет».

Ду Хун помнила, как уехала из дома в первый раз. В тот момент она действительно испытывала ужас, беспокоилась, что не сможет закрепиться в этом обществе, но нужно признать, что одновременно с ужасом в её сердце жило и ещё одно чувство — надежда. Она с нетерпением ждала незнакомых людей, незнакомые события, новую жизнь. В то время Ду Хун всё делала с надеждой, что этот мир признает, примет её, чтобы потом слиться с ней воедино. Жизнь имела смысл, и на это были нацелены все мечты Ду Хун. Но сейчас вездесущие мобильники и вездесущие байки показали подлинную картину жизни. Этот мир дрянной и низкий, слишком грязный, слишком никчёмный, слишком вульгарный. Ду Хун не о чем было больше мечтать — все одинаковые, от императора до нищего, от генерального директора до мелкой сошки типа секретаря, от лётчика до бортпроводницы, от деревенского старосты до холуя. Ду Хун чувствовала каждый день, что стоит в куче собачьего дерьма. Ей приходилось стоять в этой куче собачьего дерьма, чтобы обеспечивать себя. Она, рано или поздно, станет куском мяса и, рано или поздно, начнёт «заигрывать».

На самом деле Ша Фумин уже начал «заигрывать» в её присутствии, Ду Хун чувствовала, как руки Ша Фумина «заигрывали» с её лицом. Он мог «заигрывать» и другими, более скрытыми методами. Ша Фумин приблизился к ней вплотную. Думая об этом, Ду Хун сразу немного напрягалась, положение её становилось опасным. Вполне возможно, что она вот-вот превратится в обнажённую «кукурузу», засунутую в холщовый мешок, а затем станет поводом для шуток в телефонных байках.

Ду Хун старалась вести себя осторожно, но не осмеливалась дать отпор — как-никак Ша Фумин её начальник. Скажет: «Пошли» — значит, надо идти. Пойти-то несложно, но куда? В другом месте будет то же самое. Где нет мужчин? Где нет женщин? Где нет баек? Где нет мобильников? Поднебесная полна мешков с кукурузой, а жители Поднебесной притворяются кукурузой, сидя в этих мешках.

Ду Хун решила делать вид, что ничего не понимает, и вести себя предельно вежливо. Она была вежлива с Ша Фумином. Не приближалась. Не уходила. Не поощряла. Не избегала. Подкатывай-подкатывай, ключевой момент — как это использовать. Неведение — отличное оружие, а неведение юной девушки — ядерное оружие, не имеющее себе равных. Как бы Ша Фумин не подкатывал, Ду Хун делала вид, что ничего не понимает. Притворное неведение и есть истинное — это всё равно что притворяться спящим. Человека, который притворяется спящим, никаким криком не разбудишь.

Ша Фумин страдал. Искренне. Ради Ду Хун он отказался от собственной веры и не хотел больше зрячих, не скучал больше по «мэйнстриму», а жаждал быть вместе с незрячей Ду Хун, проводить отведённое ему время в кромешной тьме. Он начал ухаживать за девушкой, но Ду Хун, странное дело, не соглашалась, но и не отвергала. Она словно бы внезапно поглупела. Ничего не понимала. Как бы Ша Фумин не выражал свои чувства, она не понимала. В голосе её всегда звучала простая радость, словно у ребёнка, увлечённо жующего конфетку. Ша Фумин ходил вокруг да около, намекал, уламывал, всё более явно выражая свои намерения, а Ду Хун не понимала, о чём он. Что Ша Фумину оставалось делать? Только сказать как есть, прямо-таки взмолиться:

— Ду Хун, я тебя люблю!

Ду Хун жалобно ответила:

— Я ещё маленькая…

Что ещё мог сказать Ша Фумин? Чем жалобнее Ду Хун выглядела, тем больше нравилась Ша Фумину, тем сильнее росло в нём желание стать ей защитой. Он всем сердцем хотел оберегать её. Ша Фумин был одержим ею, не мог освободиться. Причём он упорствовал в своей одержимости. Ах, ты маленькая? Тогда я подожду. Если не в этом году, так в следующем, если не в следующем, то через два года, если не через два, то через три. Рано или поздно ты вырастешь. Ша Фумин твёрдо верил, что нужно лишь терпение, суть в том, что если он так и будет любить её, то непременно дождётся того дня, когда она вырастет.

Разумеется, ожидание проходило тайно, в высшей степени скрытно, исключительно в душе Ша Фумина. Ша Фумин вёл себя очень осмотрительно, как ни крути, а он всё-таки начальник. Нельзя производить на сотрудников впечатление человека, пользующегося служебным положением в корыстных целях. Ещё одна важная деталь заключалась в том, что он держался за свою репутацию. Если он в открытую начнёт ухаживать за Ду Хун, то не избежать превратного мнения, мол, начальник силой добивается любви. Такая слава не украшает. Лучше, чтоб никто не знал, пока всё тайное само собой не станет явным.

Но Ша Фумин ошибался. Один человек узнал-таки о его чувствах. Кто? Гао Вэй. Будучи администратором салона, Гао Вэй сразу же заметила интерес Ша Фумина. Слепые с лёгкостью упускают из вида одну вещь — собственные глаза. В их глазах нет света, они не могут стать зеркалом души, окошком в неё, зато могут превратиться в двери, ведущие прямиком в душу. Когда они чем-то интересуются, то невольно начинают прикрывать глаза, даже поворачивать шею, а иногда и весь корпус. В последнее время настроение у Ша Фумина пошло на спад, но стоило Ду Хун хоть шелохнуться, как он тут же воодушевлялся. Шея и верхняя часть тела разворачивались. В глазах Гао Вэй Ду Хун была солнцем, а Ша Фумин цветком подсолнуха. Он оживал, начинал прислушиваться. Ша Фумин и не догадывался, что его настроение зависит теперь от поведения Ду Хун, и губы тоже начинали двигаться слегка. Еле заметно подёргиваться. Внезапная мимолётная улыбка, которая так же быстро пропадала. Просто он не мог сдержать чувств. Он любил. И, судя по всему, неизлечимо.

Гао Вэй наблюдала за начальником, ничуть не боясь, что он заметит.

Одно только Гао Вэй не могла взять в толк: стоило Ду Хун шелохнуться — шея Ша Фумина тут же поворачивалась. Но как он определял? Откуда знал, что это именно Ду Хун? Гао Вэй стало интересно. Она пригляделась к ногам Ду Хун, пристально изучила, внимательно осмотрела, и тут же появился ответ. Ду Хун ходила так же, как Сяо Кун, с упором на правую ногу, разумеется, маленькими шажками. Но Сяо Кун ставила ногу на пятку, а Ду Хун на носок. Ду Хун была трусливее Сяо Кун, поэтому, делая каждый шаг, она всегда прощупывала пальцами ноги, что там. Гао Вэй закрыла глаза, прислушалась и действительно чётко услышала, как звучит походка Ду Хун.

В тот же вечер Гао Вэй стала подругой Ду Хун. После работы Гао Вэй за руку проводила Ду Хун прямо до велорикши. Ду Хун замялась, но Гао Вэй её подсадила. Она сняла с Ду Хун туфли, и та комфортно устроилась на груде простыней. Можно себе представить, насколько Ду Хун была тронута добротой Гао Вэй. Вот ведь сердечная девушка! Ду Хун нечего было дать взамен, а Гао Вэй так с ней обращается! Можно сказать, повезло, что ей встретился такой хороший человек.

Так Гао Вэй стала подругой Ду Хун. Сблизилась с ней. Расстояние — постоянная величина, раз Ду Хун сблизилась с Гао Вэй, то неизбежно отдалилась от Цзи Тинтин. Из-за этого Ду Хун мучилась угрызениями совести, ведь, по правде говоря, она действовала по расчёту. Но её расчёт был продиктован не наличием велорикши, а наличием глаз. Как ни крути — Гао Вэй зрячая, а Ду Хун нужно было, чтобы пара ясных глаз стала её добрым другом.

Девушки ладили всё лучше и лучше, и в скором времени уже перешли на ту стадию, когда можно свободно обсуждать всё на свете. Однако Ду Хун так и не открыла Гао Вэй свой самый большой секрет. Про Ша Фумина она и словом не обмолвилась. Ду Хун не могла посвятить Гао Вэй в такую тайну. Не то чтобы она не доверяла Гао Вэй, просто, как говорится, под разными глазами и рты разные. Между слепыми и зрячими в итоге всегда стена. Определённая дистанция — вот основная гарантия сохранения дружбы.

Гао Вэй относилась хорошо не только к Ду Хун. Честно говоря, она ко всем слепым относилась неплохо, вот только со зрячими работниками массажного салона отношения немного не клеились. Всего зрячих сотрудников было пятеро: двое администраторов, Гао Вэй и Ду Ли, обслуживающий персонал в количестве двух человек, которых иногда именовали «ассистентами», Сяо Тан и Сяо Сун, и повариха тётушка Цзинь. Взаимоотношения между двумя девушками-администраторами Гао Вэй и Ду Ли не заладились с самого начала. Если сравнивать, то среди пяти зрячих выделялась по своему происхождению тётушка Цзинь, приходившаяся одному из директоров, Чжан Цзунци, дальней роднёй. А Ду Ли привела в салон именно тётушка Цзинь. Об этом Гао Вэй изначально не догадывалась, знала только, что Ду Ли даже среднюю школу не окончила, тогда как сама Гао Вэй с грехом пополам преодолела выпускные классы и рвение проявляла большее. Когда они с Ду Ли окончательно рассорились, Гао Вэй узнала, что на самом деле винить стоит тётушку Цзинь. А кто такая тётушка Цзинь? В её руках завтраки, обеды и ужины. Кому-то ложку попрямее, а кому-то покривее — и жизнь течёт по-разному. Сяо Тан и Сяо Сун на самом деле перед тётушкой Цзинь лебезили. А вот у Гао Вэй начались проблемы. Тяжела доля интеллигента.

По сути, сотрудников массажного салона можно разбить на два лагеря: слепые и зрячие. Друг с другом они сосуществовали вполне нормально. Если обязательно нужно сказать, какая из сторон имела перевес, то однозначно это слепые. Всё-таки именно слепые хозяева салона, они владеют специальностью, мастерством, приносят большой доход. Соответственно зрячим достаются второстепенные роли — быть лишь на подхвате. Обычно слепые никогда не вмешиваются в дела зрячих, а зрячие не лезут к слепым. Они как речная и колодезная вода, пребывающие в гармонии, одна спокойно ждёт под землёй, другая мчится вприпрыжку на поверхности.

Когда Гао Вэй только пришла в салон, у неё сложились неплохие отношения с несколькими зрячими сотрудниками, но однажды она поругалась с Ду Ли из-за штрафа. В тот день изначально должна была дежурить Ду Ли, но у неё возникли какие-то личные дела, потому она попросила Гао Вэй поменяться. Гао Вэй согласилась. Как назло в тот вечер Гао Вэй допустила промашку. По недосмотру забыла после окончания работы выключить кондиционер в шестом кабинете, и он проработал целую ночь. На следующее утро Ша Фумин и Чжан Цзунци стали выяснять, кто виноват. А что тут выяснять? Понятное дело, ответственность на Гао Вэй. Гао Вэй чувствовала себя несправедливо обиженной: мало того, что пришлось раскошелиться на десять юаней, так ещё и Ду Ли не компенсировала ей этот выходной.

Разве Ду Ли не совершала ошибок? Совершала, и намного больше, чем Гао Вэй. Стойка администратора — место, где легко допустить ошибку. Неизбежно в сумме счёта ошибиться, имя и фамилию гостя написать с ошибкой — клиенту это покажется невежливым, и он жалобу накатает. Или задремлешь на рабочем месте, или забудешь после работы выключить кондиционеры и свет. Ошибки все допускают, без этого никак. В «Массажном салоне Ша Цзунци» должность администратора на самом деле относилась к профессии высокого риска. В других салонах получше: там администраторы, работая с клиентами, проворачивали всякие хитрости и получали «левые» деньги. В салоне «Ша Цзунци» такое не пройдёт, поскольку оба начальника сами работали массажистами. Разве же они не знают всех этих хитростей? Заиграешься и пропадёшь.

Ошибались одинаково, но положения Гао Вэй и Ду Ли отличались. Если Ду Ли допускала промах, с ней разбирались, но собраний не устраивали. Стоило Гао Вэй ошибиться, как за этим непременно следовало совещание. Гао Вэй больше всего боялась совещаний, совещания — такая странная вещь, всё те же люди, всё те же рты, вот только на собраниях всё менялось, и интонации отличались от повседневных. Все пытались изо всех сил говорить на стандартном путунхуа и изо всех сил старались занять одну и ту же позицию. На собраниях всегда так — нужно добиться единой позиции, тогда и результат налицо: все как один утверждали, что Гао Вэй такая-сякая, и её можно расстрелять. Гао Вэй чувствовала, что имя выбрали ей неправильно. Последний иероглиф «вэй» нужно было поменять на такой «вэй», как в слове «опасность», и она превратится из «уникальности» в «неприятность».

Гао Вэй несладко работалось в массажном салоне. Не то чтобы она не думала уйти. Думала, но не могла это «проглотить». Выпускница школы, и не заткнёт за пояс какую-то недоучку — для интеллигентной девушки это потеря лица. Гао Вэй заставляла себя продолжать. Она твёрдо верила в пословицу «тридцать лет на левом берегу, тридцать лет на правом берегу»,[45] короче, всё течёт — всё изменяется. Во всём нужно выждать время и посмотреть, что будет. Подождёшь, и жизнь станет краше. Нельзя торопиться.

Когда директор Ша влюбился в Ду Хун? Раньше не было никаких признаков. Ду Хун — красавица, Гао Вэй это знала. Но директор Ша ничего не видит, что ему с той красоты? Гао Вэй какое-то время размышляла над этим вопросом, но так и не пришла ни к каким выводам. Ну, нет так нет! В любом случае Гао Вэй поняла, что для слепых внешность тоже важна. Это очень хорошо. Что ж, директор Ша, в следующий раз на собрании думайте, что говорите! Гао Вэй верила, что директор Ша — умный мужик, а если умный мужчина хочет добиться какой-то женщины, то не может не считаться с её лучшей подругой. Ваша «внешность» на моём языке.

Гао Вэй всячески обхаживала Ду Хун, бескорыстно, ничего не требуя взамен. Ей двигало одно желание — чтобы все поняли, что они с Ду Хун подруги. В один прекрасный день у директора Ша и Ду Хун завяжутся отношения, тогда она, возможно, станет доверенным лицом директора Ша. А вы проводите, проводите свои собрания! Собрания иногда проводить полезно, а иногда наоборот. Вот так вот!

За бескорыстную заботу Гао Вэй Ду Хун платила ей той же монетой. Она специально всячески выпячивала их с Гао Вэй дружбу. Ду Хун делала это намеренно, главным образом для того, чтобы обезопасить себя от скрытой угрозы. Она не знала, когда и где Ша Фумин вздумает снова подкатить. Палка о двух концах. Начальник хочет к ней подкатить, ситуация с работой стабилизировалась, правда, теперь надо как-то противостоять угрозе заигрываний. А сейчас хорошо: рядом появилась Гао Вэй, и она теперь в безопасности. У Гао Вэй есть глаза. Ша Фумин не может не избегать её глаз. Глаза Гао Вэй стали для Ду Хун солнцем днём и луной ночью. Если Ша Фумин и не откажется от своих замыслов, то Гао Вэй тут же врубит прожектора своих глаз — щёлк! — и заигрываниям конец!

[45] Происхождение пословицы связано с неустойчивостью русла реки Хуанхэ.