Мир на Востоке: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Снова ему почудилась на лице Ульбрихта лукавая улыбка.

— В ту пору я работал в Галле, был главным редактором «Вархайт», ну и, как это у нас водится, отвечал за каждую строчку в газете, вплоть до запятой. Тогда, борясь с церковью, мы вели кампанию за утверждение новых, социалистических обрядов и, естественно, ни словом не упоминали церковь на своих страницах, а тут как на грех в разделе объявлений проскочила чья-то благодарность за поздравления по случаю конфирмации не то дочери, не то сына. Нашлись умники, которые усмотрели в этой мелочи политическую ошибку, и я, чтобы уберечь сотрудницу отдела от гонений, взял вину на себя.

— Ну ладно, забудем твои прегрешения. Между прочим, сам факт твоих взысканий говорит о том, каким же догматичным, если не сказать истеричным, было поведение иных товарищей в сталинские времена… Но к делу. Вот зачем я тебя вызвал. Вчера на Политбюро мы обсуждали кой-какие кадровые вопросы в плане подготовки к съезду партии. Все сошлись на том, чтобы рекомендовать партийной конференции округа Галле избрать тебя на должность первого секретаря. Конечно, при условии, что ты сам не против. Ну так как, согласен?

Он заметил, что от недавней веселости Ульбрихта не осталось и следа, теперь его глаза за стеклами очков в тонкой золоченой оправе стали серьезными и строгими. Что мог ответить Мюнц? Только то, что его место там, куда его направит партия.

— Да, согласен, — не раздумывая, произнес Мюнц. Он торопливо отломил дольку апельсина, так что испачкал пальцы соком, и вынужден был взять салфетку.

— И что же, у тебя даже не возникает никаких вопросов?

— Нет. Впрочем… А что будет с Францем Бюргманом?

— Ты прав, Маттиас. Наш старый верный Франц. Мы должны позаботиться о его здоровье. Силы у него уже не те, чтобы тащить такой воз, хоть он и не хочет в этом себе признаться. Но мы нашли выход из положения. Он будет членом Госсовета. Неужели всей своей революционной борьбой он не заслужил того, чтобы на склоне лет воочию видеть и пожинать плоды своего многолетнего труда?..

Много позже, сидя напротив Бюргмана в его кабинете, Мюнц сообразил, что Франц на несколько лет моложе самого Ульбрихта. Но какое это теперь имело значение? После шестидесяти любой человек в силу естественных законов природы несет на себе отпечаток старости — кто больше, кто меньше. А над Ульбрихтом, казалось, природа была не властна: он так и дышал здоровьем. То ли дело было в том, что он не пил, не курил, занимался спортом, плавал, бегал на лыжах — словом, вел здоровый образ жизни, то ли просто за ним постоянно наблюдали врачи.

Поселившись в гостинице, и, судя по всему, надолго, Мюнц в первые же дни собрал у себя руководство округа: ответственных работников партии, профсоюза и исполкома. Отдельно он встретился с Франком Люттером, информированным лучше других, и проговорил с ним несколько часов. Только после этого он отправился в Айзенштадт на беседу с Дипольдом и Бартушеком, где заодно расспросил Хёльсфарта, Бухнера, Хайнца и других рабочих. Мюнц был достаточно опытен, чтобы тотчас уяснить сложившуюся вокруг перепрофилирования ситуацию. Совершенно очевидно, что Люттер и Бартушек возглавляли лагерь сторонников обновления комбината, а Дипольд и Хёльсфарт — лагерь противников. Но чем больше он слушал тех и других, тем труднее ему было разобраться, кто же больше болеет за дело, ставит интересы экономики страны выше своих собственных. Он понимал, что столкнулся здесь с конфликтом глубокого социального свойства, какие порой возникают в переломные моменты развития социалистического общества. Однако он был послан Центральным Комитетом сюда не затем, чтобы отдавать кому-то симпатии, а затем, чтобы провести в жизнь решение партии, и таковым было — перепрофилирование. Вот почему он должен был поддержать Люттера и Бартушека, ибо объективно правы были они.

Но вот кто был для него полной загадкой, так это Ахим Штейнхауэр. Он не вписывался ни в одну, ни в другую группу и, вообще, казалось, старался от всего держаться подальше — не то из трусости, не то из равнодушия, — такие люди бывают во всяком конфликте. И таких людей Мюнц ненавидел. Однако он не мог себе представить, чтобы именно Ахим принадлежал к этой породе, Ахим, с его горячим темпераментом и чуть ли не романтическим максимализмом, и потому решил приглядеться к нему повнимательнее. Но когда он углубился в подшивку «Факела», редактировавшегося Ахимом, тот стал для него еще большей загадкой.

Так что же двигало Ахимом? Нерешительность? Трусость? Последнее для него вообще не существовало, слово «трусость» для него звучало почти как иностранное, тот же, кто сгоряча обвинял его в этом, лишался его дружбы навсегда. Даже нерешительность была не в его характере. Он давно сделал свой выбор, самое позднее — в день кровавого побоища на стройплощадке, однако к своему решению он пришел совсем не так, как Люттер, Бартушек, Дипольд или Хёльсфарт.

Он прибыл слишком поздно. О том, что стряслась какая-то беда, он догадался, по вою сирен «скорой помощи», внезапно огласившему заводскую территорию. Он опрометью выскочил из кабинета, решив, что в одном из цехов опять авария, но, заглянув по дороге в партбюро, узнал от секретарши о событиях на стройплощадке и о том, что Бартушек уже там. Зрелище, представшее его глазам, потрясло его, произвело куда более гнетущее впечатление, чем все виденные им прежде аварии в цехах. Хотя драка уже прекратилась, самый вид стройплощадки — перевернутый грузовик, разбитые бытовки, изувеченные станки — свидетельствовал о разгуле грубой силы, о взрыве слепой ярости, с какой люди (еще недавно он бы сказал — братья по классу) кидались друг на друга. Раненых было великое множество. Одних перевязывали здесь же, на траве, других увозили в больницу.

На душе у Ахима было хуже некуда. Случившееся просто не укладывалось в голове. Кто же повинен в этом диком побоище? Ясно, не строители. Но вот взять работников комбината: какая тут раскладка? В известном смысле он понимал обе стороны. Ведь у тех, кто выступал против перепрофилирования, тоже были свои резоны. Большинство рабочих испытывали тревогу за свой завтрашний день, да и за сегодняшний тоже. А что касается Эриха, то им, помимо практических соображений, двигали, вероятно, еще и эмоции. С Дипольдом было сложнее. Он отлично понимал, что такое рентабельность, и наверняка руководствовался иными категориями, чем просто желанием сохранить директорское кресло, которое занимал второй десяток лет. С другой стороны, и у Клуте с Франком, рьяных поборников перепрофилирования, имелись веские доводы. Они делали упор на то, что экономика страны должна ориентироваться на самые передовые технические достижения, если хочет быть конкурентоспособной на мировом рынке и не потерпеть поражения на этом участке глобальной борьбы между социализмом и капитализмом. Кроме того, они ссылались на решение правительства и требовали от коммунистов соблюдения партийной дисциплины — первейшего уставного правила.

Так кого же он должен поддерживать в своей газете, а кого, напротив, подвергать критике? Ответа у него не было, а уж после побоища на стройплощадке, когда страсти накалились до предела, тем более. Слишком все запуталось.

Вдобавок ко всему его мучила неудовлетворенность собой, какой-то внутренний кризис. Все чаще он задавался вопросом: имеет ли смысл деятельность, солидно именуемая идеологической работой, если люди, в сознание которых он пытался вложить высокие идеи, опустились до того, что стали швырять друг в друга камни, в сущности ничем не отличаясь от своих дальних сородичей — обезьян, пользующихся в аналогичных ситуациях кокосовыми орехами. Черт знает что! Бухнер против Хайнца, Шиншилла против Клейнода, Бартушек против Дипольда, даже его лучшие друзья Люттер и Хёльсфарт и те готовы друг другу глотку перегрызть. Но он останется человеком, и никакие вывихи, сбои, уродства будней не заставят его разувериться в великой идее социализма. В конце концов, так ли уж много значит локальная стычка из-за какого-то перепрофилирования в сравнении с той революцией, что происходит в сердцах и умах миллионов его соотечественников, в сравнении с исторически уникальной попыткой создать здесь, в этой части Германии, государство рабочих и крестьян?

Возможно, кто-то назвал бы Ахима идеалистом. Но сам он себя таковым не считал. Слишком часто сталкивался он со всякого рода гнусностями, возвращавшими его с неба на землю и напоминавшими, в каком мире он живет… На сей раз огорчения его были связаны с Ульрикой, против которой опять ополчилось школьное начальство. Сжав кулаки и стиснув зубы, Ахим стонал: «Ну откуда, откуда в этих чиновниках столько глупости? Почему дураки всегда берут верх над здравомыслящими людьми?!» Ульрика старалась его успокоить: «Не волнуйся, малыш. Я уже давно не та безответная овечка, какой была раньше. Жизнь меня тоже научила показывать зубы…»

Дела у Ульрики складывались и впрямь не лучшим образом. Еще не был забыт конфликт из-за слишком смелого разреза на юбке, как возник новый, по куда более серьезному поводу и на куда более высоком уровне, говоря конкретно — из-за национального гимна и со школьной инспекцией.

А началось все с мелочи, с производственного обучения.

По распоряжению новой, весьма идейной, заведующей школьной инспекцией, товарищ Лешер, школьным учителям независимо от их предмета вменялось в обязанность овладеть навыками слесарного и столярного труда, дабы, как она это объяснила, они лучше проникли в психику своих учеников — будущих рабочих.

Директор Ульрикиной школы, дисциплинированный, как солдат, а главное — жаждущий видеть свою школу лучшей по всем показателям, немедленно принял распоряжение начальства к исполнению и повелел своим сотрудникам пройти так называемый курс производственного обучения. И вот несчастные учителя, будто у них и без того мало самых немыслимых обязанностей, не имевших никакого отношения к их прямому делу — то бишь учить ребят наукам и растить из них порядочных людей, — стали собираться раз в неделю после занятий в школьной мастерской и приноравливаться к работе со столярными инструментами, которых отродясь в руках не держали. В наставники им был определен учитель труда, до недавних пор работавший плотником на стройке. Держался он чрезвычайно строго, запрещал во время работы разговаривать, точно имел дело не со взрослыми людьми, а со школьниками, и позволял себе даже покрикивать кое на кого.

Со временем зароптали все, даже самые трусы, каковые, разумеется, тоже существуют в учительской среде. Но в первые дни весь педагогический коллектив покорно принял судьбу и усердно драил рубанками и шкуркой какие-то палки, из которых должны были получиться указки. Впоследствии, когда их оказалось такое количество, что даже торговля была не в состоянии взять всю партию, каждому великодушно было разрешено забрать их домой, кто сколько пожелает. Ульрика обеспечила себя указками не меньше чем до двухтысячного года, а сколько это штук, нетрудно себе представить. И хотя она ничуть не повысила свою квалификацию как преподавательница биологии и химии, тем не менее — как сказала бы товарищ Лешер — физический труд существенно укрепил ее связь с рабочим классом, особенно необходимую ей, при ее буржуазном происхождении.

Месяц спустя учителя восстали, и первым, у кого лопнуло терпение, оказался, ко всеобщей неожиданности, тихий, робкий доктор Бузениус, преподаватель немецкого и музыки. Устремив на плотника негодующий взор, он сказал:

— Я больше не желаю сбивать руки в кровь всеми этими рубанками, напильниками, рашпилями и так далее. Прошу вас, коллега, освободить меня от этих занятий. К вашему сведению, я играю первую скрипку в оркестре заводской самодеятельности, имеющем официальный статус народного, и потому должен беречь пальцы. Но после работы у верстака я не то что скверно играю — вообще смычок держать не могу.

Тем не менее плотник, ставивший рубанок гораздо выше скрипки, остался глух к его просьбе.

— Имеется указание товарищ Лешер, — произнес он тоном, не терпящим возражений, — а посему извольте делать, что вам говорят.

Но тут внезапно и другие, хоть и не были дружны с музами, встали на сторону Бузениуса и демонстративно отложили столярный инструмент: всем попросту надоело заниматься откровенно бессмысленным делом.

Известие об этом бунте произвело в отделе народного образования эффект разорвавшейся бомбы. Больший переполох могло вызвать, пожалуй, только сообщение, что вся школа осталась на второй год. Кое-кто углядел даже связь между неповиновением учителей и беспорядками на заводе: мол, и у нас завелись смутьяны, да еще где! В школе имени германо-советской дружбы, всегда считавшейся образцово-показательной, так сказать, гордостью города, куда неизменно возили всевозможных гостей и делегации.

Срочно был созван педсовет.

Но забастовка учителей — это еще полбеды. Неожиданно возникла другая история, которая постепенно отвлекла внимание от строптивых учителей и заставила начальство целиком сосредоточиться на Бузениусе. Случилось вот что.