— Прикуси язык, ты, энтузиаст чертов! Из-за таких, как ты, мы можем без работы остаться! — крикнул ему Мулле Вамсбах, также стоявший в толпе.
— Не останетесь. А вот оскорблять я себя никому не позволю…
— Продажная шкура — вот ты кто!
Тут Хайнц бросил нивелир и дюймовую линейку, выхватил из-за пояса молоток на длиннющей рукоятке и, потрясая им, словно кистенем, с грозным видом двинулся на Вамсбаха.
— А ну повтори, что ты сказал! — в бешенстве прохрипел Хайнц. — Повтори, повтори, ты… — Он запнулся, подыскивая оскорбление пообиднее.
— Кактус! — услужливо подсказал кто-то из толпы, чтобы подлить масла в огонь.
Но в ту же секунду, сообразив, какую реакцию вызовет у Вамсбаха ненавистное прозвище, вперед вышел Бухнер. Все ж таки он был членом партбюро и сейчас счел себя в какой-то мере ответственным за порядок. Расставив ноги и набычившись, одним своим видом осаживая Хайнца, он веско, впрочем, достаточно миролюбиво, произнес:
— Не дури, браток, успокойся. Ты ведь тоже должен нас понимать. Коль ты нашего, рабочего, роду-племени, кончай свою работу. С нами никто из начальства не посоветовался.
— Ну а я-то здесь при чем? — воскликнул Хайнц. — Мое дело маленькое. Нас сюда прислали, чтоб к осени был готов цинковальный цех. А мой закон таков: взялся за дело — доводи до конца, и это так же верно, как то, что меня зовут Хайнц по прозвищу Свистун.
С этими словами он вложил два пальца в рот и оглушительно свистнул. В мгновение ока его окружили плотники из его бригады.
Конфликт принимал угрожающий оборот, и достаточно было малейшего неосторожного слова или движения, чтобы началось бог знает что. Подобно витязям двух войск, сошедшихся на ратном поле, замерли друг против друга Вамсбах и Хайнц, каждый непоколебимо убежденный в правоте своего дела и готовый не посрамить своих рядов.
— Ну и потеха! — засмеялась Марго. — Такое и за деньги не увидишь. Ты на кого ставишь, Лизбет?
Лизбет, однако, было не до смеха.
— Помолчи, дуреха. Я уж и сама не рада, что заварила такую кашу…
В это время к полю на грузовике подъехала бригада слесарей Эриха Хёльсфарта, везя в кузове весь необходимый инструмент. Они соскочили с машины, готовясь приступить к работе на стройке, как то им было предписано. Хотя их и удивило скопление людей на поле, они и предположить не могли, чем оно вызвано, а кто-то даже пошутил:
— Уж не народные ли тут гулянья?
Словом, не чуя худого, они поздоровались с коллегами, откинули борта грузовика и уж собрались сгружать свои причиндалы — всякие там тиски, верстаки, шлифовальный станок и прочее, — как вдруг толпа загудела, награждая их комплиментами и оскорблениями, посылая приветы и проклятия, точно они попали в сумасшедший дом.
— Предатели рабочего класса!
— Молодцы! Добро пожаловать на стройку!
— Катитесь, откуда приехали!
— Эрих, старина! Мы знали, что ты с нами!
— Неужели и ты, Эрих, заодно с бюрократами?!
— Давай, ребята, подсоби строителям! Мы каждому рады!
— Где твоя совесть, Хёльсфарт?
— Не дрейфь, ребята! Плевать нам на этих горлодеров!
— Штрейкбрехеры! Желтый профсоюз!
— От таких и слышим!
— Кто за перепрофилирование, тот против рабочих!
Гвалт стоял невообразимый. Эрих слушал эти дикие вопли, но так и не мог понять, чего, собственно, от него хотят.
— А ну кончай базар! — наконец крикнул он. — По-людски-то вы говорить можете?