Мир на Востоке: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Эх вы, два олуха, не соблюли вы наши условия. Колодец должен был быть вырыт как раз там, где полагалось стоять костру, а костру полагалось находиться аккурат на срубе колодца. Вы хоть и потрудились изрядно и труд ваш пригодится, однако за работу не получите ни гроша.

Уленшпигель тотчас сообразил, что впервые в жизни сам оказался в дураках, а посему решил побыстрей покинуть этот негостеприимный город. Но на прощание прочел им стишок Вийона, слышанный от школяров в Париже, где он тоже пробовал учиться, только слегка переделал на свой лад:

Так писал Ахим, прозрачно намекая на то, что не хочет выступать в роли былых отцов города Галле. В отличие от него Эрих — особенно после стычки с Мюнцем, к которому, конечно же, питал глубочайшее уважение, — сознавал, что его все больше и больше загоняют в угол. Он чувствовал, что, как бы он ни противился перепрофилированию, государство не будет с ним чикаться: в лучшем случае не обратит на него внимания, а в худшем — раздавит. То же самое внушал и Люттер.

Не менее сложными были и его проблемы с Халькой.

С одной стороны, он был счастлив, что они снова вместе. Их брак только окреп после пережитых испытаний, как бы закалился в огне невзгод и страстей. Она ждала ребенка, и это наполняло его безмерной радостью. С другой стороны, он задавался вопросом: чем-то еще обернутся для него эти ее клятвы в верности, не подомнет ли она его под себя?

По ее настоянию он отказался уже от многого из того, что прежде считал для себя важным. Он вышел из состава всевозможных общественных комиссий и комитетов, куда его запихнули как знатного рабочего, и на вопрос почему, отвечал: «Не хочу больше быть как тот пострел, что везде поспел». Естественно, известную роль играло в этом и его отрицательное отношение к перепрофилированию, сам факт которого отвращал его от общественных дел. Заводской спортклуб «Сталь»? К чертовой матери. Не хватало еще восседать в совете команды, которую, чего доброго, скоро переименуют в «Штукатурку» или «Стропила». Еще раньше, в ноябре, то есть когда его дальнейшая жизнь с Халькой была проблематичной, он решил не резать свинью, которую опять откармливал в Лерхеншлаге, — весила она уже под четыреста килограммов, — а продать ее. И продал почитай за бесценок. В этом году он и не подумает заниматься этим делом, все, хватит, надо и дома побыть. А то вон сколько он всего на себя взвалил: член парткома, член завкома, дружинник, активист спортивного общества, рационализатор, член садово-огородного кооператива — немудрено, что жена оказалась у него на втором плане.

Теперь же она проявляла в семейной жизни именно тот азарт, которого он тщетно ждал от нее все годы, с тех пор как они поселились в Айзенштадте.

Однажды вечером она сказала ему:

— Мне пришла в голову, по-моему, неплохая мысль. Только не говори, что это глупость, а выслушай. Ваш комбинат будет перепрофилирован, и, как тебе известно, очень многие из вас изменят специальность — не только рабочие и инженеры, но и мастера. Так вот, я и думаю: если металлурги могут освоить новую для себя область, то почему, спрашивается, это не может быть по плечу и мне? Чем я хуже? Кроме того, ты ведь всегда мечтал, чтобы я перешла к вам на завод. По-моему, перепрофилирование — это как раз тот шанс, который грех упустить. Да и потом: как беременная я имею право работать лишь в дневную смену, стало быть, вечерами буду свободна и смогу ходить на курсы. Видишь, как все здорово! А главное — бог даст, родится у нас ребенок, и мы сможем больше бывать вместе: ты, я и наш птенчик. Если хочешь, давай устроим так, чтобы работать в одни и те же часы. Тогда и на работе, и дома мы будем неразлучны…

Халька поступила так, как сказала: два вечера в неделю она проводила на курсах цеховых мастеров, вовсю занялась изучением обработки металлов и, как прежде, сидя дома, корпела над книгами, справочниками, таблицами, зубрила химические формулы и законы физики.

Как ни странно, именно ее хватка, настойчивость, с какой она взялась за осуществление поставленной перед собой цели, очень скоро начали раздражать Эриха, стали причиной многих его неприятностей на комбинате. Он чувствовал, что в глазах других постепенно становится придатком жены, что «бюрократы» — Мюнц, Люттер, Бартушек — уже перестают видеть в нем серьезного противника, а коллеги и единомышленники — Лизбет Гариш, Бухнер, Дипольд да еще три тысячи других — все больше и больше утрачивают к нему доверие как лидеру «антиперепрофилирования», Шиншилла, которого партком обязал извиниться перед Клейнодом за избиение (что он и сделал, правда сквозь зубы), теперь смотрел на Эриха почти как на предателя, а однажды, явно выражая общее мнение, заявил на собрании бригады:

— Все, Рыжий. Кончился ты как борец. Тебя вон собственная жена обработала, куда уж тебе с начальством тягаться.

Клейнод держался в сторонке и посмеивался в кулак.

Что было на это ответить Эриху? Не вдаваясь в детали, он заговорил о том, как вообще обнаглели современные бабы: вместо того чтобы стоять у плиты и нянчить детей, они лезут куда только можно, так что теперь уже мужикам приходится бороться за равноправие. Как пример он упомянул не Хальку, а Лизбет Гариш, спровоцировавшую, по его словам, потасовку на стройке и окончательно загубившую дело. Прослышав об этом выпаде в ее адрес, Лизбет на первом же профсоюзном собрании выдала Эриху:

— Ну и реакционер же ты стал, Рыжий! Глядеть на тебя противно!

Казалось, весь мир сговорился против него с тех пор, как Халька решила перейти на их завод. Но он не мог, не имел права гасить ее порыв, ибо из-за этого наверняка опять начались бы нескончаемые препирательства, мелкие ссоры, куда более способные убить любовь, нежели один крупный, зато искренний и очистительный скандал. Он вовсе не желал слышать упреков в эгоизме, а потому вполне спокойно поступился своей мужской гордыней, принципиальностью по мелочам, без которой, как он убедился, его авторитет в Халькиных глазах не только не упал, а, напротив, вырос. И все же — как сложится его жизнь дальше: с женой, на заводе? Что станет с печами, коль скоро даже он не в силах отстоять их?

От всех этих проблем пухла голова, опускались руки, так что самым лучшим выходом из положения, казалось Эриху, было бы просто взять больничный и хоть на время забыть обо всем на свете.

Пребывая уже не одну неделю в столь скверном настроении, он не имел ни малейшего желания беседовать с Люттером, который вдруг воспылал жаждой общения. Собственно, тема у Люттера была одна — Ахим. Об этом он заговорил, неожиданно явившись в строящийся цех, где бригада Эриха монтировала цинковальную линию, и больше не отлипал от него, а вечером затащил в пивной бар. Даже в туалет за ним увязался.

— Неужели ты ничего не замечаешь в позиции Ахима? Всякий, кто следит за «Факелом», внимательно читает каждый номер, как это в последнее время делаю я, тот не может не прийти к однозначному выводу: Ахим уводит читателя в сторону от жгучих проблем комбината. А главная из всех проблем — быть или не быть перепрофилированию. Вместо этого он печатает никому не нужные истории про Уленшпигеля, превращая тем самым газету, средство пропаганды, в развлекательное чтиво. Он запросто может свернуть себе на этом шею, если только мы, его друзья, вовремя ему не поможем. Ты меня понимаешь?

— Не-а… — Эрих подошел к раковине помыть руки. Позади себя в зеркале он увидел лицо Франка — большие залысины, свисающие вниз усы, холодные глаза. В этих глазах он прочел уже знакомое ему выражение: смесь искреннего сочувствия и бесцеремонной навязчивости. И Эрих пожалел, что пошел пить пиво с Франком, вместо того чтобы уже давно сидеть дома с Халькой.

— Не по адресу обращаешься, — сказал Эрих. — Меня сейчас ничего, кроме моих собственных дел, не волнует. Так что поищи для своих бесед кого другого…

Он отлично помнил, как всего несколько месяцев назад Люттер точно так же, по праву друга, лез к нему в душу и к чему это привело. Его брак чуть было не распался. Если б он смолчал о Халькиной измене, это было бы гораздо благороднее, было бы поступком, достойным истинного друга. Странная все-таки у этого Франка потребность строить из себя доброжелателя. Или, может, таким образом он просто удовлетворяет свое честолюбие? Вот, мол, смотрите, каков я: посвящен в то, чего вы не знаете… Задним числом Эрих готов был морду ему за это набить, да и теперь еще руки чесались. Хоть он где-то и соглашался с Франком в оценке Ахима, но сама его манера плести интриги вызывала отвращение, напоминала о тех мучениях, которые он изведал сам.

Он сказал Франку:

— Иди за стол, я сейчас приду, — но сам уже твердо решил сматываться.

Франк так и не дождался его возвращения. При поддержке Эриха, так сказать, объединенными усилиями — кого же еще ему было брать в союзники? — он рассчитывал спасти Ахима из крайне опасного положения, помочь избавиться от заблуждений и навести порядок в его голове, где явно царит полнейший разбор. Однако Эрих разочаровал его, и уж совсем некрасиво выглядело его бегство, о чем сообщил Франку официант. Значит, Эрих тоже не захотел брать на себя никакой ответственности. Это было совершенно необъяснимо. Имя Хёльсфарта служило синонимом безукоризненной работы, более того — символом господства рабочего класса, самой революции, продолжавшейся на этой земле между Эльбой и Заале более пятидесяти лет. Его дед и отец пали от рук фашистских палачей. Тогда почему же он так малодушно увильнул от разговора? Живуч еще оппортунизм, подумал Франк, и вся ситуация в Айзенштадте отлично это подтверждает. Даже самые лучшие, сознательные рабочие подвержены идейкам социал-демократии, всегда имевшей прочные корни в этом регионе Германии и по сей день оказывающей на массы тлетворное влияние…

Впрочем, чего уж с самим-то собой разговаривать языком политических лозунгов и ярлыков? Тут нужно дело, а не дефиниции. Выходит, ему предстоит в одиночку бороться с Ахимом, вправлять ему мозги. Задача не из легких, особенно если учесть натуру Ахима, его обостренное чутье на всякую демагогию и фальшь, склонность подвергать все сомнению и ставить смысл говоримого выше словесного обрамления. Пожалуй, самым верным способом будет побить Ахима его же собственным оружием, ударить с той стороны, откуда он меньше всего ожидает нападения, то есть обвинить его писания не в идеологической, а именно в литературной несостоятельности.

Отличный ход! Лучше и не придумаешь. У Франка тотчас поднялось настроение, даже неприятный осадок от бегства Эриха улетучился, однако через минуту он подавил в себе эту радость, рассудив, что сейчас-то как раз и требуется предельная осторожность. Действуя торопливо, с наскока, можно загубить все предприятие. Главное, что есть руководящая идея, а как ее довести до оптимума и осуществить на практике — это уже дело техники. Нужно дождаться удобного случая.

Случай представился раньше, чем ожидал Франк.

Ахим пригласил его на ужин. Как выяснилось позже, сделал он это, предупредив Ульрику лишь утром, так что визит Франка застал ее как хозяйку дома врасплох. Наверное, оттого она и дуется на Ахима весь вечер, думал Франк, сидя в гостях у Штейнхауэров. На самом деле не в духе она была именно из-за Люттера, к которому всегда относилась неприязненно, а на муже просто срывала свою злость. Но плохое настроение Ульрики объяснялось не только этим. Всего лишь пару дней назад она вернулась из летнего лагеря, где проработала воспитательницей два месяца кряду и куда ездила, собственно, ради того, чтобы быть вместе с Юлией, так что теперь, по возвращении, ей ничего так не хотелось, как отдохнуть. Вместо этого по милости Ахима ей надо было бегать по магазинам и стоять у плиты, поскольку ее муженек задумал принять гостя на широкую ногу. Понятно, что это не вызвало у нее никакого энтузиазма. Тем не менее, чтобы не подводить Ахима, она мужественно занялась добыванием продуктов: отстояла несколько очередей за помидорами и огурцами, обошла чуть ли не все молочные города, прежде чем наконец достала из-под полы, с помощью одной своей бывшей ученицы, заветные полкило масла, с которым в этом году опять были перебои.

Она нарезала сыр и колбасу и с помощью петрушки придала блюдам праздничный вид. Но подлинным украшением стола, устланного белоснежной скатертью и освещаемого канделябрами с несколькими свечами, была рыбина чуть ли не метровой длины и толщиной с руку: его величество угорь! Ульрика порезала его небольшими кусочками, отчего темная жесткая кожа сразу слегка завернулась над нежно-розовым мясом, и подала на большом блюде, обложив по бокам кружками лука и лимона. Рядом, в соуснике, стоял хрен.