Мир на Востоке: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Бухнер, занятый лейкой, тоже слушал Эриха вполуха.

— Так как, говоришь, того парня из Лондона звали? Чем он там в Аляске золото мыл? С ситом, говоришь, штука? И золото, поскольку оно тяжелее земли, остается на дне?

В этот момент оба бригадира вдруг начали догадываться, что между книжками Джека Лондона о золотоискателях и дождем, смывающим цементную пыль с кустов жимолости, должна существовать какая-то связь… уклон! Вот что было нужно. Вода текла как бы по ступеням, а почему бы горячему шлаку, который легче, чем содержащееся в нем железо, не течь подобным образом?

— Мы должны спускать шлак в литниковую чашу через кокили, установленные каскадом! — торжественно заключил Хёльсфарт.

Когда они на следующий день явились с этой идеей к Вильдбаху, тот внимательно выслушал их. Его глаза из-под защитной каски смотрели на бригадиров со все возрастающим интересом. Он слушал молча, да и вообще инженер Вильдбах никогда не принимал поспешных решений, однако, если брался за какую-нибудь задачу, работал упорно. И это несмотря на его молодость — Вильдбах только недавно закончил институт. Его спокойствие и осмотрительность многие, например Кюнау, принимали за неуверенность.

Эрих и Герберт попросили его подойти вместе с ними к шлаковому желобу. Рядом с этими двумя великанами он казался маленьким, хлипким и каким-то робким. Но вдруг Вильдбах сорвал с головы защитную каску, и густые, слипшиеся от жары волосы упали ему на лоб. Лицо его прояснилось, и он сказал решительно:

— Мы должны немедленно собрать всю группу и обсудить ваше предложение.

Позже, когда их идея стала постепенно претворяться в жизнь, Бухнер и Хёльсфарт, подтрунивая друг над другом, говорили: та свинья, что мы покупали, не подложила нам свинью.

Они встретились на вокзале случайно: Ульрика взяла недавно введенный ежемесячный «день для ведения хозяйства» и уже с самого раннего утра решила отправиться в Магдебург, чтобы пройтись по магазинам. Ей хотелось заглянуть в только что открывшийся магазин женской одежды. А Халька возвращалась из Граубрюккена после ночной смены. Она была бледная и усталая, но, может, это только казалось из-за зеленой блузки. На ней была широкая юбка, под которую, по последней моде, она надела еще и нижнюю. Ульрика удивилась, как модные вещи преобразили Хальку, и подумала, смогла бы она явиться в школу на занятия в таком виде или нет.

— Привет, — поздоровалась Ульрика, — давно не виделись.

— Разве? А на пасху…

— Ну, когда это было. Раньше чаще встречались.

— Ты ведь знаешь, я на мастера сдаю.

И тут Хальку прорвало. Она всегда с трудом скрывала свои чувства, она была из тех, у кого что на уме, то и на языке. Эрих… Сколько раз она пыталась объясниться с ним, наладить отношения. Но он с каждым днем становится все упрямее. Теперь во что бы то ни стало хочет ребенка. А она нет. Он хочет ее заставить, и она знает почему. Чтобы помешать ей продвигаться дальше, повышать квалификацию. Ему бы только привязать ее к Айзенштадту, к дому, в Золушку превратить. А теперь ему еще взбрело в голову свинью откармливать, будь она проклята. Каждую свободную минуту садится на мотоцикл и мчится в Лерхеншлаг, ведь он ее в хлеву у твоей свекрови держит… Надеялся, наверное, что Халька будет ее откармливать. Но она даже пальцем не пошевелит. Совсем рехнулся. Торчит на комбинате с утра до ночи, какой-то каскад разрабатывает. А она тем временем должна заботиться о его младшем брате, кормить, обихаживать. Но Бернд хоть помогает ей, особенно по математике и по химии. Когда он школу кончит и в военное училище уйдет, ей совсем будет одиноко. Наверное, они с Эрихом слишком рано поженились. Ребенка хочет, а самого даже по воскресеньям в постель не затащишь. Устал, измучен. Вместо того чтобы вечно с какой-то ерундой возиться, сел бы сам за парту, получился хоть немного, может, тогда бы тоже понял кое-что… А то — свинья! Ты только представь себе! А недавно вернулся от какого-то своего приятеля, который в деревне живет, и размечтался, как бы свой садик завести. Да он только и может, что вкалывать. Думаешь, он заметил, что на мне за юбка? Он что у меня под юбкой, и то забыл…

Ульрику очень расстроил этот разговор. Она и не подозревала, что у Хёльсфартов так неблагополучно в семье.

У Хальки в глазах уже стояли слезы, и Ульрика не без облегчения услышала, как объявили посадку на поезд до Магдебурга. Они попрощались, пообещав друг другу непременно в самом скором времени встретиться и все спокойно обсудить. Только какой в этом смысл, подумала Ульрика: семейную жизнь могут наладить только те двое, что ведут ее.

Домой Ульрика вернулась под вечер. Она не удержалась и тоже купила себе пышную нижнюю юбку, к ней малиновую юбку колоколом и белую прозрачную блузку с кружевами. Ахим попросил ее сразу же примерить обновы.

— Да что я, манекенщица, что ли, — отнекивалась Ульрика, хотя ей было приятно.

Ахиму нравилось, когда она красиво одевалась, и даже малышка Юлия, увидев свою маму в обновках, захлопала в ладоши и закричала:

— Ты похожа на принцессу, мамочка.

Ульрика рассказала Ахиму о своей встрече с Халькой.

— Я и не подозревала, что у них с Эрихом так испортились отношения.

— Это все от того, что приходится работать, как никогда прежде, на семейную жизнь времени совсем не остается, вот и возникает между людьми отчуждение…

После того как инициативная группа под руководством инженера Вильдбаха все-таки нашла способ сокращать потери металла, Ахим всегда знал, где искать Хёльсфарта — либо в мастерских, где его бригада вместе с кузнецами и жестянщиками изготавливала детали для каскадного желоба, либо у печи Бухнера, где, не прерывая производственного процесса, уже начали монтировать новую конструкцию.

Ахим нашел Эриха у печи — едва узнал его по голубой спортивной майке. Лицо, покрытое копотью и пылью, блестело от пота и казалось таким усталым и напряженным, что, когда Эрих попытался улыбнуться, потрескавшиеся от жара губы сложились в вымученную гримасу.

Ахим хотел начать разговор с общих фраз, типа: счастлив ли он, доволен ли жизнью, — чтобы Эрих не сразу догадался, к чему он ведет. Если начать издалека, то всегда можно сослаться на то, что просто нужен новый материал для газеты. Но теперь, глядя на друга, Ахим не рискнул приставать с вопросами, которые могли бы вывести его из душевного равновесия, если его нынешнее состояние и можно было определить таким образом. Однако первый вопрос он уже успел задать.

— Доволен ли я? — переспросил Эрих. — Да как человек вообще может быть доволен собой и окружающим миром? Сколько на земле еще страданий и бед… И хочешь верь, хочешь нет, но я чувствую себя счастливым, только если своей работой хоть немного укрепляю нашу республику, помогаю изменить нашу землю… Я часто думаю об отце… — Он так сжал губы, что они совсем побелели. — Те, кто когда-то убил его, теперь хотят уничтожить и нас, только экономически. Что по сравнению со всем этим наши мелкие неприятности с Кюнау…

Ахим вдруг почувствовал, что загнан в ловушку своими же собственными вопросами — он и сам не смог бы дать такие общие и обтекаемые ответы. Его недовольство собой росло с каждым днем. Со всех трибун объявляли, что социализм уже построен, но ему так отнюдь не казалось. Наоборот, ощущая почти физически, как с каждым днем становится все труднее отбиться от директивного оптимизма, он должен был постоянно сдерживаться, уговаривать себя не давать выхода на страницах газеты своим сомнениям. Что-то не так в этом «самом передовом в мире» обществе.

Конечно, он в первую очередь обвинял самого себя в крушении своих иллюзий, в разочаровании. Слишком уж беспочвенному романтизму предавался он раньше. И все же он по-прежнему ощущал себя субъектом, а не объектом истории, и никто не мог бы упрекнуть его в том, что он недооценивает остроты классовой борьбы. Он только что написал довольно обширный материал об Аденауэре, где доказывал, что вся жизнь и деятельность последнего были направлены против интересов демократической Германии. Ахим мечтал об истинно творческой работе, боялся погрязнуть в рутине, в мелочах, задохнуться под грузом ежеминутных задач, вокруг которых поднимался такой шум, словно дело шло по меньшей мере о мировой революции, а не о десятке тонн холодного, безжизненного металла. Порою у него возникало чувство, что он принужден вечно носить башмаки, которые малы ему по крайней мере на целый номер, и испытывать боль при каждом шаге. Всякий раз, когда ему приходилось делать эти шаги не по собственной воле, а против нее, подчиняясь лишь партийной дисциплине, это отзывалось резкой болью в сердце.

Они договорились с Эрихом после конца смены хотя бы часок посидеть в ресторане Дома культуры и выпить по кружке пива.