Мир на Востоке: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Оказывается, в его отсутствие секретарь парткома подвергся резкой критике. И самое поразительное, что критика эта исходила не от кого-нибудь, а от Франка Люттера.

Ахим решил немедленно поговорить с ним, но никак не удавалось. Оставалось надеяться, что Люттер объявится сам.

Франк пережил несколько бурных недель. Ему вновь пришлось принимать нелегкое решение. Он был поставлен перед выбором: и дальше поддерживать Манфреда Кюнау и пропагандировать в прессе его планы вопреки доброжелательному совету работника окружного комитета Клуте Бартушека или подчиниться партийной дисциплине и выступить против секретаря парткома и того, что он затевает. Если решиться на последнее, то он должен будет публично заявить о своей позиции, то есть написать против Кюнау разгромную статью. Как ни вертись, Люттеру приходилось нарушить данное Кюнау слово.

А началось все с того, что Бартушек, которого высоко ценили как эксперта по вопросам промышленности, на одном совещании отвел Люттера в сторону и, прикрыв ладонью рот, зашептал на ухо:

— Смотри не ошибись, — Бартушеку не было нужды переходить на шепот, голоса у негр и без того не было, — а то попадешь впросак… Металлургический комбинат хочет нас вокруг пальца обвести. Конечно, шоссе необходимо. Но Кюнау хочет сварить из этого свою кашу — он без конца сулит рабочим райские кущи.

Франк насторожился. Почему-то, может быть от назойливого хриплого шепота собеседника, у него возникло ощущение, что на него давят. Он был настолько встревожен, что даже не отважился прямо спросить: что все это значит и почему ты обращаешься ко мне?

— Надеюсь, мы поняли друг друга?

Франк не кивнул, не покачал утвердительно головой, стоял молча и теребил бородку. Его подмывало попросить Бартушека высказаться конкретнее. Но он не решился этого сделать. Так как же быть? Поблагодарить Бартушека за предупреждение или не придать его словам никакого значения? Проект Кюнау, нанесенный на карту, показался ему в свое время не просто убедительным, а даже восхитил, взволновал. И вот теперь…

Он был достаточно умен, чтобы сообразить, откуда ветер дует. Вероятно, смелые планы Кюнау построить второй мост через Заале стали известны на самом верху и были восприняты как попытка совершить нападение на государственный бюджет. В связи с необходимостью соблюдать экономию шла борьба со всякой самодеятельностью на местах, хотя и прикрытая словами о праве на риск, о предоставлении местным руководителям возможности решать самим хозяйственные вопросы и т. д. Кюнау, вероятно, не разобрался в ситуации, не учел, что плановые органы зорко, как Аргус, следят за всеми проектами, думал, что, раз его комбинат дает шлак для всей трассы, он имеет право решающего голоса. Конечно, Кюнау действовал не из личных интересов, он хотел только помочь тем, кто связал свою жизнь с комбинатом: проложить асфальтовые дороги в деревушки, где живут рабочие, построить еще один мост.

Может быть, Кюнау и удалось бы осуществить свой план, все решить на месте и поставить центральные власти перед свершившимся фактом, когда и мост уже был бы построен и дороги вымощены, но все его замыслы неожиданно получили огласку. И способствовали этому слесарь Хёльсфарт и литейщик Бухнер. Они исследовали шлак, обнаружили в нем повышенное содержание металла и пытались найти способ, с помощью которого можно было бы исправить положение. К ним присоединился даже инженер Вильдбах. Кюнау, и в этом заключалась еще одна его ошибка, выступил против них. Ему необходим был шлак, это был его аргумент, его главный козырь для оказания давления на дорожников. И пока он лежал без всякой пользы в отвалах, Кюнау готовился к решительному шагу.

Франк прислушался к предупреждению Бартушека. Хоть и произнесенное шепотом (Клуте перенес недавно операцию), оно показалось ему очень серьезным. Ильза, которой он рассказал об этом, разумеется, советовала ему прислушаться к мнению товарищей из окружного комитета.

В конце концов Франк выступил так, как от него ожидали: написал статью, в которой подверг резкой критике Кюнау.

С момента ее опубликования на комбинате царило беспокойство, а Кюнау жаждал встретиться с Люттером, в котором прежде видел самого надежного союзника.

— Ты предал меня, — бросил он ему в лицо, когда они наконец встретились, — предал самым подлым образом. Ты нарушил слово. — Кюнау вспомнил, как когда-то такой же резкий разговор вышел у него со Штейнхауэром. — Все вы, газетные писаки, одним миром мазаны. Смотрите только, откуда ветер дует. Ты не мне нанес удар в спину, а рабочим. Я ведь ради них старался…

— Ты пойми, — оправдывался Франк, — я не могу делать то, что мне нравится. Я подчиняюсь окружному комитету. Клуте Бартушек меня заставил…

— Ах, этот евнух, у которого и голоса-то нет! Хочешь уйти в кусты — пожалуйста. Я буду бороться, докажу, что коммунист должен обладать инициативой, готовностью пойти на риск, собственным мнением. Я до Совета Министров дойду, до ЦК.

Франк уже не знал, на чью ему встать сторону, противники казались одинаково сильными. Клуте Бартушек так же стремился служить делу социализма, как и Манфред Кюнау. Речь ведь шла о нюансах, а он не умел пока их различать. Франк решил, что ему надо посоветоваться с друзьями, и, к большому удивлению последнего, позвонил Ахиму Штейнхауэру.

Сняв трубку и услышав голос Люттера, Ахим по его несколько сконфуженному тону понял, что собственной позиции у него нет. Ахиму не нравилась вся эта история. Он не стал резко возражать, дал Люттеру выговориться. Но согласиться на то, чего просил от него Франк, никак не мог. Нет, он не станет писать статью против Кюнау, тем более что все последние годы в своей газете не выступал против секретаря парткома.

Ахим пошел к Дипольду. Он считал, что директор комбината — самый подходящий советчик в этом вопросе. Он человек справедливый, с замечательной биографией, в концлагере сидел, и с Кюнау ему ближе приходится сталкиваться, чем всем им.

Дипольд согласился на разговор, только попросил:

— Сегодня такой теплый день, хочется свежим воздухом подышать. Давай погуляем немного, сходим к реке. Хоть ненадолго из кабинетов вырвемся. Врачи советуют делать это как можно чаще. И, вероятно, не так уж неправы.

Дипольд умел внимательно слушать. Он давно понял, что этот журналист не конъюнктурщик и не выскочка. По правде говоря, Кюнау был ему несимпатичен с самого начала, и он даже сказал ему прямо, что они вряд ли сработаются, потому что жалел о прежнем секретаре парткома Хорсте Купфере, с которым они тут вместе начинали, закладывали на бывших луковых плантациях фундамент для будущих цехов комбината, Пока Штейнхауэр говорил, Дипольд не без грусти вспоминал прошлое. Годы прошли, теперь у него больное сердце. Сколько он еще протянет? Странно, как он еще справляется со своим старым мотором. Теперь вот собираются еще стимулятор вшивать, одному из первых в республике. Придется выступить в роли подопытного кролика. Дипольд старался внимательно вслушиваться в то, что говорил Штейнхауэр, но снова с сожалением вспоминал о Купфере. Семнадцатое июня… Все это было слишком странно и необъяснимо. Человек, у которого хватило мужества поднять восстание в лагере… Потом он слышал, что с Купфера сняли выговор и назначили директором Дома культуры где-то в Мекленбурге. Но однажды его обнаружили в лесу в служебной «волге» с молоденькой девицей из танцевального рабоче-крестьянского (в этой местности скорее крестьянского) коллектива, с которой он предавался одному из приятнейших в мире занятий. Однако у секретаря райкома, который и обнаружил, охотясь в этих местах, заблудившуюся «волгу», явно не хватило чувства юмора, и Хорст Купфер снова был смещен.

А теперь вот и с Кюнау творится что-то неладное. Несмотря ни на что, они привыкли друг к другу, вроде сработались. Нет, пожалуй, Штейнхауэр прав, что сомневается в правоте Люттера.

Тем временем они уже подошли к реке, лениво несшей свои воды. Солнце грело совсем по-весеннему. Казалось, все оживает и раскрывается навстречу теплу. Река сверкала на солнце, в зеленой траве желтели цветочки мать-и-мачехи. Из едва зазеленевших кустов раздавалось пение вернувшихся в эти места дроздов.

Фриц Дипольд потянулся, сделал несколько приседаний, глубоко вдохнул, выдохнул, очищая легкие теплым весенним воздухом.

— Советую проделать то же самое, — сказал он Ахиму. — Я, может, только потому и жив еще, что в самой тесной камере старался гимнастику делать. Вы, молодые, нынче быстро жирком обрастаете.

А Штейнхауэр вспоминал разговор с Франком, который произошел у них на следующий день после встречи Нового года, когда дети и жены отправились в зоопарк.

Сначала они поговорили о том, как женщины любят интриги, что Лина стала просто невыносимой. Потом… Да, тогда еще Франк был совершенно далек от того, чтобы осуждать Кюнау, как он это сделал в своей статье. Совсем наоборот, он изо всех сил старался убедить Ахима, что именно такой человек должен быть партийным вожаком комбината, умный, бесстрашный, умеющий, когда надо, пойти на риск. Ваша с Эрихом неприязнь к нему, говорил Франк, проистекает от каких-то давних предубеждений, недоразумений. И потому он просто справедливости ради просит, чтобы Ахим, который обычно не судит о людях предвзято, и в этом случае не выносил сразу приговора.

А теперь Люттер попросту отказался от всех своих тогдашних слов, объявив Кюнау волюнтаристом. Какие причины побудили его к этому, зачем и его просил выступить против Кюнау в многотиражке? Ахим знал Люттера уже по меньшей мере пятнадцать лет и именно поэтому не доверял ему. Нет, он сам не способен сегодня говорить одно, а завтра совершенно противоположное, это не в его характере…

— Не хватало еще, — в сердцах сказал Дипольд, — чтобы мы начали рвать друг дружку на части, как будто у нас более важных забот нет. Я не понимаю, почему бы нашей печати не заняться более серьезными проблемами.