Вечное солнце. Русская социальная утопия и научная фантастика второй половины XIX — начала XX века: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В поисках «зелёной палочки»

(Предисловие)

На пороге XX века, в 1898 году, три уральских казака сели в Одессе на пароход, отплывавший за границу. Если бы мы спросили у казаков, куда они держат путь, то получили бы странный ответ: «В Беловодское царство». Да разве есть такое? Казаки были убеждены, что есть.

На общей сходке в Кирсановском посёлке собрали им станичники две с половиной тысячи рублей — деньги немалые — и наказали объехать сколько нужно стран, но Беловодье найти. И вот без языка, без карт и путеводителей казаки объехали полсвета. Судите сами, вот их маршрут: Одесса — Константинополь — Афон — Смирна — о‑в Патмос — о‑в Родос — о‑в Кипр — Бейрут — Сидон — Яффа — Иерусалим — Порт-Саид — Суэцкий канал — о‑в Цейлон — Сингапур — Сайгон — Гонконг — Шанхай — Нагасаки… Дух захватывает от одного перечисления городов и островов.

Из Японии через Владивосток, Читу, Иркутск и Красноярск казаки вернулись домой в уральский посёлок. Всё путешествие продлилось около пяти месяцев.

Что же это за Беловодское царство и где оно должно быть? Первые печатные упоминания о Беловодье восходят к 1807 году. А в 30–40‑е годы прошлого века урядники и исправники то и дело сообщали начальству о поимке целых групп крестьян, направлявшихся в Беловодье. В некоторых группах было до трёхсот человек. Где это Беловодье, никто толком не знал, но некоторые имели на руках письменные маршруты — «путешественники», как тогда говорили. Несмотря на разнобой, из «путешественников» можно было понять, что Беловодье лежит за морем в Опоньском (Японском) царстве и расположено на многих островах. Живут там русские люди, убежавшие ещё во времена Алексея Михайловича, спасаясь от Никона-еретика.

Советский фольклорист К. В. Чистов, которому принадлежит заслуга сбора материалов о Беловодье, опубликовал в одном малодоступном широкому читателю издании (труды Карельского филиала АН СССР, 1962, вып. 35) тексты трёх основных редакций «Путешественника». Вот что можно узнать из них о Беловодье: «В тамошних местах татьбы и воровства и прочих противных закону не бывает. Светского суда не имеют. Управляют народы и всех людей духовные власти». «И войны ни с кем не имеют: отдалённая их страна». «И всякия земные плоды весьма бывают изобильны, родятся виноград и срачинская пшена» (то есть рис). О священниках и епископах говорится: «и все служат они босы», — и сразу представляешь себе русских крестьян, которые даже во время богослужения стоят босые.

Один из трёх уральских казаков, Г. Т. Хохлов, во время этого путешествия вёл дневник. Он был опубликован в 1903 году в таком солидном издании, как «Записки императорского русского географического общества по отделению этнографии». Инициатором публикации был Владимир Галактионович Короленко, который написал к ней обстоятельное предисловие, где, в частности, говорится: «…Всё путешествие казаков, при незнании языков и без всяких пособий в виде карт или географических сочинений, представляет психологически настоящий подвиг с целью критической проверки невежественных сказаний».

Как же надеялись казаки найти и узнать единоверцев? Не догадаетесь: по колокольному звону. Нельзя без волнения читать, как в далёком Сайгоне, заслышав колокольный звон, казаки бросились бегом по направлению звона. Увы, храмы оказались не православные.

Вся эта история далеко не так курьёзна, как может показаться на первый взгляд. Не случайно Короленко написал в упомянутом предисловии о трёх казаках-землепроходцах: «Их настроение, которое переносит мысль на несколько веков назад и кажется таким архаическим, есть — и это следует помнить — настроение и мировоззрение огромной части русского народа».

Легенда о Беловодье возникла в среде одной из старообрядческих сект — бегунов, или «странников». Члены этой секты и в самом деле не имели постоянного местожительства, не признавали паспортов, налогов, рекрутчины — вообще властей. К середине XIX века у них было около 1200 убежищ по всей России. Так и странствовали они от убежища к убежищу, не даваясь в руки антихристовой власти.

Уральские казаки не были бегунами, они принадлежали к другой секте старообрядцев, но легенда о Беловодье захватила и их. Всего в России в это время (90‑е годы прошлого века) при населении в 90 миллионов человек было не менее 15–16 миллионов старообрядцев и около 1 миллиона сектантов. Их было бы гораздо больше, если бы не преследования и ограничения, которые несколько смягчились лишь после 1905 года.

Легенда о Беловодье — лишь одна из многих легенд о далёких праведных и счастливых землях. Наряду с ней бытовали легенды о «городе Игната», о «реке Дарье», об «Ореховой земле» и т. п.[1]

Русские писатели не сразу обратили внимание на эти народные поиски утопии. По-видимому, ничего не знали о Беловодье ни Пушкин, ни Гоголь, хотя поиски этой земли велись в те годы уже интенсивно. Только у Мельникова-Печерского в романе «В лесах» встречаем подробный рассказ странника Стуколова, который будто бы целых четыре года прожил в Беловодье.

Любопытно, что в легенду оказался вовлечённым и Л. Толстой, мировоззрение которого многими чертами близко бегунам. Уже упоминавшийся казак Г. Т. Хохлов сообщал В. Г. Короленко по этому поводу: «У нас на Урале сложилась целая легенда. Говорят, что он будто бы ездил за границу, был в Беловодии, присоединился там и принял какой-то сан». А сам Толстой, когда Короленко рассказал ему о кругосветном путешествии трёх казаков, писал в ответном письме от 20 января 1904 года:

«На очень, очень важные мысли наводит это удивительное и трогательное явление».

В специальной статье, ставящей задачу уточнить границы понятия «утопия» («Понятие утопии и современные концепции утопического». — «Вопросы философии», 1972, № 8), советский исследователь В. П. Шестаков пишет: «В работах, посвящённых определению утопии, мы не найдём какого-либо определённого и однозначного истолкования этого понятия». И далее: «…Трудно, а может быть, и невозможно дать абсолютно однозначное и исчерпывающее определение утопии».

С этим мнением нельзя не согласиться. Можно только добавить, что существуют национальные традиции утопии, порой резко отличающиеся друг от друга. Классической страной утопии считается Англия. Много утопий и во Франции. Значительно меньше в Германии. Можно попытаться построить весьма приблизительную обобщённую модель западноевропейской утопии. Выглядела бы она примерно так.

Некий путешественник в результате кораблекрушения или иной случайности попадает на небольшой остров столько-то миль длиной и столько-то шириной. На этом острове всё не так, как на родине путешественника. Чтобы лучше ознакомиться с государственным устройством и правами островитян, путешественнику дают гида из местных жителей, который пространно отвечает на все вопросы любопытствующего англичанина или француза. Впрочем, почти все вопросы касаются государственного устройства, должностной иерархии и воспитания подрастающего поколения. Путешественник узнаёт, что на острове нет частной собственности, труд сокращён до пяти или даже трёх часов, семьи и семейной жизни большей частью тоже нет, детей воспитывает государство. Всё продумано, упорядочено, регламентировано.

Если мы с такой моделью подойдём к русской литературе, то окажется, что у нас нет подобной утопии, за исключением нескольких малоизвестных сочинений XVIII века.

Но не случайно мы цитировали авторитетное высказывание об отсутствии сколько-нибудь однозначного понятия об утопии. Многие зарубежные исследователи пытались и пытаются выделить хотя бы одну бесспорную черту утопии. По их мнению, утопическая мысль всегда относится к будущему, близкому или отдалённому и притом радикально отличающемуся от настоящего. Но ведь уже в произведении, давшем миру само слово «утопия», в бессмертной «Золотой книге, столь же полезной, сколь и забавной, о наилучшем устройстве государства и о новом острове Утопия» сэра Томаса Мора нет и речи о будущем.

«Утопия» Мора существует в настоящем времени, но не в настоящем пространстве. Само это слово означает «место, которого нет»: от греческого «у» — отрицание «не» и «топос» — место. Если бы Мор хотел дать утопию во времени, он должен был бы назвать её «ухрония» (от греческого «хронос» — время).

Если считать утопией изображения совершенного и гармоничного общества, то естественно разделить все утопии на временные и пространственные. В первых совершенное общество мыслится в ином времени — прошлом или будущем, а во вторых — в ином пространстве: далеко за морями или на Луне (как у Сирано де Бержерака) или даже в ином измерении (как в романе Г. Уэллса «Люди, как боги»). Вот почему указанный признак утопии не выдерживает критики: он обращает все утопии во временные и притом футурологические.

Так как же все-таки определить утопию? Для наших целей наиболее подходит определение, данное одним из самых знаменитых утопистов Европы — Шарлем Фурье: «Что такое утопия? Это грёза о благом без указания на средства его достижения».

Русская утопия — это видение мира без зла, это русская мечта о всеобщем счастье. Именно всеобщем, а не для одних только русских. В России исстари жило так много народов, что мечта о счастье для кого-нибудь одного воспринималась бы как грех.

Уже Пушкин старался заглянуть в то время, «когда народы, распри позабыв, в великую семью соединятся». Но корни русской утопии уходят гораздо глубже. В древнерусской литературе был целый ряд произведений, которые можно отнести к разряду утопических[2].

С детства мы помним сказки о тридевятом царстве, о трудной дороге к нему. Тридевятое царство — это что-то очень далёкое. Почему же герой сказки должен отправляться в дальнюю дорогу, а не сидеть дома? Вот Иван Царевич отправляется на спине птицы искать Ненаглядную Красу — свою невесту. Скоро птица съела все запасы корма и просит ещё. И Иван Царевич отрезает часть своего тела (ноги), чтобы достичь желанного царства. Так утверждается в сказке мудрая мысль, что Ненаглядную Красу не получить без жертвы.

Есть целая группа сказок о поисках иного, «иншого» царства, хотя облик этого царства не раскрывается в деталях.

Далее мы увидим, как сказочный мотив живой воды и молодильных яблок преломился в своеобразной утопии всеобщего воскрешения и полной победы над смертью у русского философа Н. Ф. Фёдорова.

Но всё-таки сказке очень редко (почти никогда) удаётся сделать счастливыми всех. А счастье героя и его суженой — это ещё не утопия. «Алые паруса» А. Грина — сказка, а не утопия, потому что хорошо стало только Ассоль, а не всем жителям посёлка, страны, мира, в котором живёт Ассоль.

Народное мировоззрение изучено у нас пока очень слабо. Представления народа о Правде всё ещё не стали предметом исследования наших учёных. Русское слово «правда» не имеет аналогов в западноевропейских языках. Оно не покрывается ни английским «truth», ни французской «vérité», ни немецкой «Wahrheit». Эти слова охватывают лишь правду — истину, а есть ещё и правда — справедливость, и правда — праведность. Вот только часть определений этого слова в словаре В. И. Даля: «Правда — истина на деле, истина во образе, во благе; справедливость, праведность, безгрешность…» А вот только часть пословиц, которые приводит Владимир Иванович в той же статье своего словаря: «Правда светлее солнца». «Все минется, одна правда останется». «Над правдой не мудруй». «Не в силе бог, а в правде». «Правда со дна моря выносит». «Без правды не житьё, а вытьё». «Не ищи правду в других, коли её в тебе нет». «Про правду слышали, а кривду видели». Из этих пословиц встаёт целое мировоззрение. Это мировоззрение и лежит в основе русской утопии.

[1] Подробно о них см. в книге К. В. Чистова «Русские народные социально-утопические легенды». М., «Наука», 1967.

[2] Обзор их дан в исследовании А. И. Клибанова «Народная социальная утопия в России». М., «Наука», 1977.