Записки советского офицера: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Он предложил командирам полков перенести с его карты на свои маршрут в район сосредоточения. Все кинулись к столу. Я, получив приказание начштаба направляться со своей ротой в расположение разведбата, пулей вылетел на крыльцо, где безмолвные часовые всматривались в тьму.

От волнения я забыл спросить, где находится разведбат. Возвращаться было неловко. Досадуя на себя, я выругался вслух:

— А, черт! Как же найти теперь разведбат?

— А вам зачем он? — спросил меня кто-то, сидевший на лавочке у крыльца.

— Я командир новой разведроты, — сказал я.

— Инструктор политотдела Белевитнев, — поднявшись, отрекомендовался тот. — Так вы на пополнение к капитану Скачкову? Очень приятно. Я могу провести вас. Пойдемте!.. Капитан Скачков — один из лучших командиров в дивизии. Его батальон шел впереди по всем показателям,— сообщает он мне по дороге и спешит поделиться со мной последней штабной новостью. 

Я слушаю его не очень внимательно, так как над нами завывают невидимые во тьме «юнкерсы» и где-то неподалеку, должно быть, в местечке, рвутся бомбы.

— Представьте себе, какое нахальство! — возмущается мой спутник. Только стемнело — к оперотделу подъехала «эмка». Выходит майор, прямо к дежурному. Приехал, мол, из штаба фронта проинспектировать части. Ехал сюда с нашим замполитом, и тот-де указал ему оперотдел. Требует, чтобы оперативный нанес на его карту расположение полков. Но оперативным дежурным капитан Карев — парень не промах. «Предъявите, — говорит, командировку и удостоверение». Взял документы, просмотрел и говорит майору: «Простите, я только помощник дежурного. Сейчас же пошлю за картой к дежурному. Вы посидите ...» — и придвигает майору стул. «Лейтенант,— приказывает он своему помощнику, — возьмите документы майора и сбегайте к Харченко, скажите, что нужна обстановка, пусть даст рабочую карту». Я стою рядом, слушаю и не пойму: Харченко-то — начальник особого отдела, причем же тут он? Ну, и ляпнул Кареву: «С каких это пор работники особого отдела дежурят по штабу?».

Свист падающей бомбы прерывает его рассказ. Мы бросаемся в придорожный кювет. Через минуту подымаемся, идем дальше, мой спутник торопится закончить:

— Так вот. Ляпнул я, значит, а Карев как закричит на меня: «Дайте свою карту! Я отмечу по ней, чтобы не задерживать майора». Ничего не пойму — даю карту. А он мне шепчет: «Чего суешь нос куда не надо!" Я бы еще что-нибудь ляпнул, да тут вошел комендант штаба с автоматчиками и попросил «представителя» следовать к комдиву. В командировке-то оказалась небольшая ошибочка в штампе... Что вы на это скажете? Шпион... Уж признался.

— Да, теперь смотри в оба, — сказал я. А про себя подумал: «Что ж ты-то у меня документов не спросил?».

Наша танковая дивизия в составе всего корпуса совершает обратный 120-километровый марш из-под Перемышля через Львов на Куровице.

Несмотря на глубокую ночь, вокруг светло, как днем. «Юнкерсы» в слепящем свете немецких осветительных бомб  беспрестанно носятся над шоссе и бомбят нашу колонну. Зеленоватый свет немецких «фонарей» по временам гаснет, и тогда кажется, что перед глазами опускается темный, непроницаемый занавес.

Мы едем мимо разбитых и горящих в кюветах автомашин. Встречаются и танки, свалившиеся в кюветы. Возле них суетятся экипажи. Промелькнул танк, разбитый прямым попаданием бомбы. Это — путь дневного марша нашей дивизии. Я боюсь, чтобы на дороге не образовалась пробка, чтобы не воткнуться в хвост колонны идущего впереди меня батальона капитана Мазаева из полка Болховитинова. Растягиваю дистанцию между машинами до пятидесяти метров. И это, кажется, спасает меня от фугасок. Непрерывно стрекочут наши зенитные пулеметы. Ослепленные сменами яркого света и чернильной темноты, зенитчики беспомощны. Тем не менее стрекотание их действует на нас ободряюще.

Я с ротой иду в голове батальона. На нашей машине едет комсомольский работник политотдела политрук Белевитнев, с которым я уже чувствую себя, как со старым товарищем. Мой комбат, капитан Скачков, движется со штабом вслед за нами. Все говорят о нем, как об отличном командире, но Кривуля на мой вопрос, какое впечатление произвел на него комбат, сказал поморщившись:

— Вид бравый, горло зычное...

Мы проходим мимо военного городка, где еще позавчера наша дивизия жила мирной жизнью. Подожженные немецкой авиацией, в полукилометре догорают какие-то постройки. Белевитнев показывает мне горящий парк и казармы.

— А вот и моя квартира, — он показал на дом с открытыми окнами, мимо которого мы проезжаем. — Вон в том окне я в последний раз видел жену, уезжая в полк с пакетом номер один. Наш секретарь говорил, что видел ее потом на вокзале перед налетом немецкой авиации среди командирских жен, грузившихся в эшелон. Что с ней, не знаю ...Сына мы ждали, — сказал он, помолчав.

— А машины из парка успели вывести? — спросил я, чтобы отвлечь его от тревожных мыслей.

Оказалось, что танки уцелели благодаря учебной тревоге. Накануне в штабе дивизии был замполит корпуса Попель. В разговоре с комдивом он завел речь о том, что боевую подготовку надо приблизить к действительности войны, которая, по всему видно, близка. Очевидно под влиянием этого разговора Васильев и приказал вывести дивизию в час ночи, вчера, когда никто не ожидал тревоги.

— И знаете, что интересно, — сказал Белевитнев. — Все были страшно недовольны. Захожу в казарму, чтобы проверить, как проходит подъем, слышу голоса: «Выходной день, и поспать не дают!», «Неужели нельзя было отложить тревогу на понедельник!» А не успела выйти из парка последняя рота танков, как от казарм остались обломки. Кто медлил, там и остался. Гитлеровцы на понедельник войну не отложили.

Утром у самого Львова нас встретил высокий седой генерал. Это командир корпуса, генерал-лейтенант Рябышев, ветеран гражданской войны — служил в Первой конной. На вид он очень неприветливый, но говорят, что добрый старик. Генерал стоял на шоссе и сворачивал дивизию влево, на главную дорогу, которая почти по окраине города выводит на шоссе Львов — Яворов. «Должно быть, обстановка на фронте меняется с каждым часом, если командир корпуса сам встречает дивизию и на ходу поворачивает ее»,— подумал я.

Поворот дивизии на Яворов обошелся дорого. Над перекрестком дорог, едва мы успели проскочить его, появилась вражеская авиация. Бомбы посыпались на хвост колонны. При втором заходе самолеты ударили по голове колонны. Моя рота отделалась небольшими потерями, так как мы быстро съехали с шоссе и рассредоточились в роще. Дальше двигались в перерывы между налетами. Подразделения перемешались. Машины шли самостоятельно. Только с появлением наших истребителей, расчистивших небо, порядок был восстановлен. Мы помчались со скоростью, какую только могли дать наши машины, и вскоре прибыли в новый район сосредоточения — у местечка Яворов.

Для укомплектования нашей роты мы получили из полка Болховитинова пять машин. Командир батальона, которому приказано было передать нам танки, оказался не из тех, кто отдаст лучшие, а себе оставит худшие. Я доказывал ему, что мне нужны новые танки, он был с этим вполне согласен, но стоял на том, что новые танки и ему не помешают. После жаркой перепалки мы с ним сошлись на том, что он даст мне два новых и три старых БТ-7.

Я выбрал себе машину БТ-7, дизельную. С нею перешел ко мне и механик-водитель старшина Микита Гадючка — бывший колхозный тракторист, высокий, статный полтавец. Выражение лица у него добродушнейшее, а язык — злой. Водителя моей сгоревшей танкетки, старшину Никитина, которого я взял на свою новую машину башнером-стрелком, он встретил с усмешкой.

— Один день повоевали, а машину уж сгубили.

Видимо, на этом же основании он ставит под сомнение и мои танковые познания.

— Хм, так, кажете, це так надо...— скептически пробурчал он, выслушав одно мое чисто техническое указание.

Свое дело он знает, кажется, отлично, но немного медлительный: прежде чем выполнить приказ, подумает, почешет затылок.

Никитин — совсем другой человек. Этот круглоплечий волжанин пришел в армию во время финской кампании со второго курса пединститута. Чувствуется, что военная служба для него не в тягость. «Вот это дисциплинка!» — говорит он с таким вкусом, как будто для него ничего нет более приятного, чем дисциплина. Команду он принимает мгновенно, работает в боевом отделении, у орудия, так же быстро, уверенно, как и на сиденье водителя, за рычагами. Он еще совсем юноша, но мне кажется, что для него все на свете ясно и понятно, что его ничем не удивишь. На язвительные колкости Гадючки он отвечает снисходительной улыбкой богатыря.