Я изгоняла ежедневно сомнения из своих дум. Я верила: такое возможно, такое бывает, должно быть.
Я знала: остается сражаться. От сотворения, человеку присущ талант — вступать в борьбу с самим собой и побеждать себя. Только от человека зависит, какая сторона в нем победит: темная или светлая. Человек — единственный, кто может побороть свои страхи, неуверенность и слабость, потому что он один способен овладевать своей волей.
Победив свою неуверенность, я поняла, что напрасно утаиваю от Милы самое главное — то, что у нее возродится моя Анфиса. Мне следовало открыться Миле — и будь что будет.
Я позвонила в столицу и во всем Миле созналась. Когда я говорила ей о своей сокровенной задумке, мое сознание рисовало лицо собеседницы.
Вот она хмурится, ее брови взмывают вверх. Мила крайне удивлена. Мила застигнута врасплох и обескуражена моими словами, но быстро приходит в себя. Ей становится жаль меня. Мила думает, что непреходящая боль утраты является причиной возникновения моей безрассудной идеи. Она сопереживает мне, но считает своим долгом отрезвить мой замутненный несбыточными, как она полагает, фантазиями разум.
Я ее понимаю.
Я прекрасно понимаю Милу (на ее месте поступила бы точно так же), поэтому с олимпийским спокойствием выслушиваю ее справедливые увещевания: «Такой борзой собаки, какой была Анфиса, больше не будет. У тебя (мы с Милой уже успели перейти на „ты“) появится другая борзая — не хуже и не лучше Анфисы. Просто другая. Новая личность придет в твой дом и займет твои мысли. Ты должна осознать этот неоспоримый факт и смириться с утратой своей Анфисы».
Как раз смириться я и не могла! Не имела права! Смириться — значило разувериться в возвращении Анфисы. Смириться — значило убить мою мечту. Я поспешила успокоить Милу тем, что приму щеночка как родного при любых условиях, но мечтать и верить не перестану. Более того, звать щенка стану Анфисой, независимо от клички, которую укажут в родословной.
— Ты хочешь, чтобы она тоже звалась Анфисой? — спрашивает озадаченная Мила.
— Да! Я страдаю из-за того, что мне не к кому обратиться с этим именем, что не могу постоянно произносить его и прижимать к себе живое существо, которое им зовется.
— У меня уже был помет на букву «А», — задумчиво произносит Мила.
— Тогда пусть Анфиса станет второй частью имени в родословной, — предлагаю я.
— Я подумаю, что можно сделать, — отвечает загадочная Мила.
— Мила! А какого окраса она будет, когда придет… после того, как ушла?
Мила перечисляет возможные, по ее мнению, окрасы псовины, с одним из которых Анфиса вернется в наш мир. Их множество, и они разнообразны. Среди них нет одного. Мила не называет один окрас…
Общаясь со мной, Мила ощутила неистовое упорство моей несчастной и опустевшей души. Охватив целиком и испытав на себе его силу, она вняла моему стону, который, казалось, проник в телефонную линию. Он наполнил ее непрерывным пульсирующим сигналом, сравнимым с сигналом «SOS». «Не мешайте мне верить! Не троньте мою мечту!»
Умеющая постигать суть вещей, Мила впредь не препятствовала мне в ожидании Анфисы. Больше она не пыталась убеждать, что ко мне придет не моя, а другая борзая. Мудрая Мила не стала разрушать мою святыню. Она — одна из тех избранных, которые ценят и уважают чужие символы веры.
Благородная Мила окончательно освободила меня от пут недосказанности, точно открыла камеру одинокого заточения, и мне стал доступен весь мир со всеми его невозможностями, необъяснимостями, непостижимостями, которые в нем существовали, существуют, и будут существовать.
Во мне произошла перемена! Я уже не проливала целыми днями реки слез, лишь вечерами, у фотографии Анфисы, и то потихоньку, роняя капельки слезинок. Супруг воспользовался этим обстоятельством и потребовал, чтобы я влилась в работы по ремонту жилья. Его наказ был исполнен. Они с сыном как раз закончили настилку полов из ламината в спальне и детской. Пришел мой черед, и я оклеила две эти комнаты прочными виниловыми обоями спокойного стального тона, с ненавязчивым вкраплением бледных серебристо-сиреневых цветочков. Едва заметный, серебристый, полученный отлив придал комнатам уют, от которого мы отвыкли за два истекших года и которого нам так не доставало. Но для полного нашего счастья, множеству сиреневых соцветий, появившихся в квартире, не доставало главного цветка: Анфисы — цветущей, цветочной, как сирень.
К серому бетону давящих потолков мною были приклеены легкие и белые, как облака, подвесные плиты из тонкого пенопласта с узорчатым покрытием. Я покрасила все трубы, краны и батареи кипенно-белой краской — настолько блестящей, что и после ее высыхания предметы казались мокрыми, будто их непрерывно мыли. Много чего еще мы сделали…
Думаете, я делала ремонт для себя, для семьи? Как бы не так! Крася, клея и прибивая, я неустанно повторяла, что Анфиса заслужила жить в чистом и ухоженном жилье, а не на той помойке, в которую мы переехали и посреди которой она приняла смерть.
Муж с тревожной жалостью поглядывал на меня, когда я бубнила об этом, и глубоко вздыхал. Он давно не спорил со мной ни о чем, что имело отношение к Анфисе.
Мила прислала фотографии мамы и папы планируемых щенков. Мы не выпускали фотоснимки из рук. Производители были великолепны. Облаченная в муругий плащ мать (сука Милы) и белый, в крупных муругих пятнах отец моей будущей Анфисы давали повод предполагать, что девочка снова будет «рыжулей»!
Быстро истек белоснежный январь, нестерпимо долго тянулся унылый, холодный февраль. Как свет в окошке, проглянул веселый март, а за ним в нашу жизнь ворвался светлый апрель. Но до апреля, который стал очень ярким и многообещающим месяцем для моей семьи, мне пришлось много поволноваться.
По словам Милы, ее сука должна была начать пустовать еще в феврале. Я отсчитывала дни, они перетекали в месяцы ожидания, но в столице с сукой Милы все оставалось без изменений.
Со мной стало твориться неладное. Воспрянувшие сомнения ворвались в мозг. Распоясавшийся рассудок леденил душу и выдавал неопровержимые, кристально точные формулы неверия. Мое горячее и большое сердце холодело и сжималось в подавленной груди. Оно уменьшалось до размеров сердца Дюймовочки, одиноко замерзающей посреди необъятной зимней степи. Я не справлялась с собой, охваченная нахлынувшей печалью. Мне требовалась поддержка.
Ближе к средине апреля сон подарил мне свидание с Анфисой. Мы давно не виделись с нею во снах.
Анфиса лежала в зале на новом, приобретенном после ее ухода диване (старое кресло-кровать, окропленное ее мученической кровью, мы удалили из квартиры) и была чем-то удручена. Мое появление в комнате она восприняла с лучезарной и интригующей улыбкой, но тут же, словно спохватившись, изменила выражение своей мордочки на крайне печальное и обратилась ко мне с вопросом: «Почему ты меня не лечишь?»
Воодушевленная и окрыленная словами Анфисы, из которых следовало, что ее можно вылечить, я ринулась к домашней аптечке и нашла необходимые лекарства. Схватила их и подбежала к своей ненаглядной и неповторимой Анфисе. «Сейчас буду лечить, дорогая. Сейчас вылечу, моя любимая», — прерывисто дыша от счастья, сказала я. В ответ Анфиса улыбнулась во всю длину своего восхитительного, точеного щипца.
Мой сон, наш сон, моя, наша встреча… Они прервались несносным пробуждением. Еще какое-то время я витала в розовых облаках своих сонных воспоминаний — таких близких к Анфисе. С неизбежностью открыла глаза, обвела ищущим взглядом опустевшую в реальности квартиру, неохотно встала с постели и пошаркала тапочками на кухню — к заветному чайнику.