Мы стали прощаться. Я была безмерно благодарна этой женщине за ее внимание и участие, а она напоследок обмолвилась, что весной собирается вязать собственную суку, и от нее может дать мне щенка. Слова Милы прозвучали, как колокол, который звонил о надежде. Жизнь обещала наладиться, она менялась к добру. Провидение познакомило меня с хорошим человеком. Оно привело мою, насквозь промокшую от беспросветных слез душу к спасительному, чудотворному очагу.
Не помню, как я положила трубку телефона на рычаг, как передала суть нашего с Милой диалога домашним и как очутилась в постели. Я помню лишь свое тогдашнее состояние. В моем сердце раздавался светлый колокольный звон, как знак небес, которые благоволили ко мне и уже предопределили день, час и минуту нашей с Анфисой встречи.
Я улавливала сквозь надвигающийся сон отдельные части разговора членов семьи. Содержание его сводилась к одному: близкие мне люди уже ждали щенка. Более того, они желали щенка и собирались называть его Анфисой. Они радовались впервые после восьми с половиной месяцев непрерывного общего горя. И причиной их безудержной и до конца не осознаваемой радости была Анфиса. Анфиса, которая придет. Придет после того, как ушла…
На следующее утро мы с сыном вышли на сайт Милы и увидели всех ее борзых сук — ушедших и ныне здравствующих, — а также других борзых питомника Милы, которые являлись потомками ее девочек. Зрелище — поистине великолепное. Я даже не предполагала, что буду наслаждаться видом такого большого количества борзых, каждая из которых (и кобели, и суки) выглядела так, как и должна выглядеть настоящая русская псовая борзая, выпестованная нашими псовыми и мелкотравчатыми предками. Глаза разбегались от обилия русских волкодавов!
Что меня особенно обрадовало и приятно изумило, так это большое сходство Сармата и Анфисы с типом собак Милы. Мы с сыном немедленно достали свидетельство о происхождении Сармата и выявили в его предках одну из сук Милы! Это значило, что Анфиса также происходила от сук Милы!
Красавицы-суки пленили нас женственной изысканностью. Но их женственность была обманчивой и относилась к внешней стороне. Заблуждение рассеивалось, когда наши глаза встречались с суровым и азартным выражением их борзых глазок. Это были те еще глазки! Настоящие амазонки борзых кровей! Их помыслы сводились не к собственным прелестям, а к постоянной готовности изловить зверя. «Только дайте! Ну, дайте же! Прямо сейчас! Так хочется кого-нибудь удавить!» — говорили их жгучие очи.
В общем, борзые Милы и ее питомника принадлежали, я бы сказала, к высшей категории породности, передающейся из поколения в поколение.
Сын, просмотрев сайт Милы, простодушно заявил, что у Милы — «наши» собаки. И пусть на самом деле все было наоборот, смысл от этого не менялся.
Вечером мы вышли на сайт, чтобы показать борзых Милы мужу и маме. Те долго восторгались собаками.
«Да, надо брать Анфису обязательно у Милы. Там корни моей дорогой внученьки», — дрогнувшим голосом произнесла мама, и крупные обжигающие слезы покатились по ее маленьким сморщившимся щечкам, а на лице отразилась боль воспоминаний.
Мы с сыном принялись за работу: отсканировали множество фотографий всех наших борзых, свидетельства о их происхождении, дипломы, отпечатали все на цветном принтере и направили Миле большое заказное письмо. У нас тогда не было электронного почтового ящика, поэтому воспользовались услугами обыкновенной почты. Ответа не пришлось ждать долго. Он прибыл так же, по обычной почтовой связи, и нас не разочаровал. Содержание письма приближало нас к заветной мечте. Мила высоко оценила наших борзых. Ее взволновало и порадовало, что наши борзые имели экстерьер и, она надеялась, характер настоящих волкодавов. И не напрасно надеялась!
Всей семьей мы много раз перечитывали письмо вслух, а в уединении им зачитывался каждый из домашних. Борзые при каждом прочитывании письма подтягивались к нам в зал и слушали. Они поднимали ушки, устремляли на чтеца три пары мудрейших, серьезнейших глаз и все понимали.
Собаки погружались в себя, в свои переживания и мечтали. Их память ни на секунду не упускала основного в содержании письма — щеночка, крохотного борзого создания, которое должно было скоро появиться в доме и вновь наполнить его жизнью. Они мечтали об Анфисе. Анфисе, которая придет. Придет после того, как ушла…
Я вижу себя, тогдашнюю, как сейчас: моя одухотворенная душа вылетела из тела, чтобы порезвиться на чистом воздухе, поплавать в нем, излечить боль в предвкушении неминуемой удачи, исполнения надежды, и… просто помечтать. Она вылетела, но не покинула моего тела совершенно. Душа крепко держала меня в своих легковесных и сладких объятиях. Вращаясь над землей в невесомом, пространственном вальсе, она кружила мое воображение и направляла мою послушную телесную субстанцию к Анфисе.
Это она вложила мне в руки письмо Милы и вывела на темнеющую вечернюю улицу. Я выглядела, наверное, нелепо со стороны: женщина с распечатанным конвертом в руке и расстегнутой дубленке; женщина со светящимися глазами, которые не замечали ничего вокруг, и сияли сами по себе. Женщина с застывшей улыбкой на исстрадавшемся лице, без головного убора, с распущенными волосами, на которые обильно оседали летящие с неба снежинки, перебегала дорогу и удалялась в лесополосу.
«Кому она собирается читать послание? Заснеженным спящим деревьям? Пустынному белому полю? Морозному небу? Одинокой озябшей вороне, приютившейся в густых зарослях кустарника, сдерживающих непрекращающийся снегопад? Чему она так сильно радуется, что позабыла даже одеться, как следует?» — Подобные вопросы могли прийти в голову любому, кто видел меня.
Но ответа люди не знали. Люди не могли знать, что я спешила на могилку Анфисы. Я торопилась к Анфисе, чтобы поделиться с ней долгожданной новостью и успокоить. Прильнув к плакучему дереву, склонившему к Анфисе свои мягкие ветви, я озвучивала своей борзой девочке строки письма и убеждала ее витающую рядом душу, что мы снова будем вместе. Скоро будем. Обязательно будем!
Она должна была услышать это от меня. Она должна была знать, как сильно я люблю ее. Она должна была подготовиться к предстоящей встрече, чтобы ту не пропустить…
Сквозь зимнюю вечернюю дрему мне с состраданием внимали заснеженные деревья. Мне сочувствовало белое от снега поле, хранившее память об Анфисе и осиротевшее без нее. Морозное небо роняло на могилку Анфисы застывшие слезинки своей скорби. Они падали с небесной высоты красивыми ажурными снежинками. Эти нежнейшие пушинки участливо и заботливо укрывали собой последний приют моей девочки подобно цветам, только созданным волшебством мороза.
Даже одинокая озябшая ворона была тронута. Она переместилась в зарослях кустарника поближе ко мне, чтобы лучше слышать. Когда я замолчала, ворона негромко крикнула: «Кар-кар-кар („каждый хочет любви“!)…»
Был поздний вечер, и сумерки окутывали природу. Близилась ночь. Ворона замолчала и взъерошилась, поглубже запрятав клюв в оперение.
Каждый хочет любви. Это и вороне ясно. И еще: каждый желает долгой, счастливой жизни. А в конце — легкой и безболезненной смерти.
Мила писала мне, что мы, владельцы, обязаны обеспечить нашим подопечным достойную жизнь и достойную смерть. То, в чем отказано нам, людям, мы вправе и обязаны сделать для наших любимых питомцев. Их уход должен быть не мучительным. Мила поняла это, потеряв свою первую борзую. Я поняла это, потеряв первую свою.
Наши первые… с ними нам так трудно расстаться. Они принимают на себя неумышленные, но жестокие удары «нашей любви». Своими поистине героическими страданиями они освобождают наших последующих любимцев от мук перехода в мир иной.
Как я была согласна с Милой! Как горько, больно и стыдно было мне за собственное малодушие, обратившееся для Анфисушки мучениями. Грехи любви… Издержки любви… Их не должно быть! Но они были и будут. Человек грешен априори, а во имя любви — грешит от души. Сомнения, колебания, их гнетущая бесконечность… и все же: Мила уберегла своих последующих борзых от мученической смерти. Я тоже уберегу…
Настала пора ожидания. Моя семья увидела свет в конце туннеля.
Вы скептически усмехнетесь: «А ты вроде догадывалась?!»
К сожалению, человек состоит из противоречий. Он слаб и трусоват. Человек сомневается в себе, своих силах. Страшась испытаний, он заглушает чувственные порывы. Жалея себя, опускает руки под давлением обстоятельств и скатывается в пропасть неверия — царство Зла.
Раньше я колебалась. Сомнения каждодневно терзали меня: такое невозможно, такого не бывает, не может быть.
Однако человек все-таки силен и бесстрашен. Человек беспощаден к себе и действует наперекор обстоятельствам. Сдирая в кровь кожу, задыхаясь от нехватки кислорода, погибая от холода и лишая себя сна, он карабкается на свою вершину и покоряет свой Эверест. Им движут неистовые порывы души, которые неминуемо подхватываются верой. И вера дотягивает человеческое существо до пика, на котором процветает Добро.