Горячий коричневый напиток возвращал меня к действительности, а маленький телевизор открывал окно в наступивший день. Я смотрела на экран, но звуки и силуэты телевизионной трансляции периодами заслонялись в моей памяти сном об Анфисе. Думая о девочке, я ощутила, как щедрое солнце разгулявшейся весны заполонило мой дом и озарило сердце. Оно забилось впопыхах, будто спешило сообщить мне, что скоро случится долгожданное.
Внезапно сознание схватило слова диктора за кадром. Слова архиважные и знаковые.
Программа вещала о раннем христианстве. Голос диктора повторил — наверное, специально для меня — те самые вещие слова: «В соответствии с канонами раннего христианства, души умерших всегда возвращаются к тем, кто их любит и ждет». Я не ослышалась. Именно так и было сказано.
Льющаяся из динамика небесная, животворящая музыка — спокойная, глубокая, переливающаяся счастьем — как бы подтверждала: «Ты не ослышалась!»
Вот оно — доказательство! Все не напрасно. Я люблю. Я жду…
Раздается телефонный звонок. По характеру звонка определяю, что это междугородняя линия связи. На проводе восторженная Мила, и у нее радостная весть. Ее сука запустовала!
Наконец, спустя тринадцать дней, Мила сообщает о состоявшейся вязке. Я знаю, что она счастливо улыбается.
Я отчетливо вижу чарующую улыбку Милы. Я знаю ее по фотографии Милы на сайте. Моя милая и нежная фея улыбается обворожительно. Дорогая фея! Она так старается! Мне кажется, Мила начинает верить. Нет, она, безусловно, верит мне!
Неужели остается всего два месяца с небольшим хвостиком? Да, бесспорно. У нас все получится. Конец июня явит чудо. Сейчас все еще апрель. Он на исходе. Ах, этот июнь, первый летний месяц — мой месяц, потому что давным-давно в нем родилась я, и тоже — в конце. Где ты? Приходи поскорей!
На третью ночь после звонка мне снится сон. Я нахожусь в чужом городе. Вечерняя мгла окутывает улицы, по которым пролегает мой путь. Прямо передо мной возникает многоэтажный жилой дом. Я оказываюсь в прихожей незнакомой квартиры. Большая прихожая отделена от просторного холла прозрачной стеной из стекла. В ярком электрическом освещении я вижу в холле квартиры людей и молодую резвящуюся борзую. Она — непоседа и егоза — без устали мотается взад-вперед вдоль стеклянной перегородки с плюшевой игрушкой в зубах. Это — сука. Окрас ее псовины не виден, его заслоняют мерцающие разноцветные штрихи, какие применяют на телеэкране, когда хотят что-либо скрыть от зрителя. Но штрихи не мешают по очертаниям и повадкам собаки моментально узнать мою единственную Анфису.
Я срываюсь с места и подбегаю к прозрачной стеклянной стене. Она раздвигается. Анфиса замечает меня и моментально узнает. Она делает прыжок вверх и навстречу. Я подхватываю в воздухе ее родное тело. Анфиса обвивает мою шею передними лапами, а задние забрасывает мне на руки, которые с легкостью удерживают на весу «борзую кобылку». Мой истосковавшийся нос зарывается в мягчайший шелк псовины любимого существа и упивается неповторимым, узнаваемым, родным, любимым запахом. Ее запахом. Запахом поля и трав, солнца и ветра, степной пыли и полевых цветов — тонким, нежным, неиссякаемым. Я чувствую на шее прикосновения горячего, влажного языка Анфисы. Наши сверкающие любовью взгляды сталкиваются. Анфиса кричит громко и радостно: «Наконец-то я на земле! Наконец-то мы вместе!»
Я просыпаюсь с ощущением ее тела, запаха и несказанной радости. Только что — и уже не на небесах, а на земле, впервые после долгой разлуки — встречались и ласкались наши души. Анфиса зачата! Она еще малышка, которую не удастся рассмотреть даже в микроскоп, но она здесь — в восемнадцати часах езды от меня поездом. Правда, ехать рано, слишком рано.
Я тороплюсь сообщить о сновидении Миле. Мой рассказ наполнен эмоциями пережитого. Я обращаю внимание Милы на сокрытие Анфисой своего окраса и делаю вывод, что он будет непредсказуемым. Мила поражена — в особенности, совпадением даты сна и жизненных реалий: если вязка была удачной, то именно за день до сна должно было произойти зачатие щенков. Она говорит, что ей не терпится увидеть мою Анфису, что теперь она тоже ждет ее. Вот и Мила ждет Анфису. Анфису, которая придет. Придет после того, как ушла…
Этот сон, вещий и правдивый, как письмо, как весточку о своем прибытии моя девочка прислала не случайно: Анфиса торопится предупредить любимую хозяйку, где она появится на свет, и ограждает меня от дальнейших сомнений.
Подступали первомайские праздники, но их приход омрачался тревогой за состояние здоровья Айны. 19 мая ей должно было исполниться десять лет и семь месяцев. Айна мужественно пережила смерть своей единственной и любимой дочери, но горевала. Невыразимая печаль поселилась в ее глазах, походка сделалась медлительной и тяжеловесной. Перенесенная утрата определенно сказалась на Айне. Правда, зимой и в начале весны она ни на что не жаловалась, аппетит не утратила, и я надеялась, что Айна еще увидит свою вернувшуюся дочь и обязательно ее узнает. Мы все надеялись, но май погасил наши надежды.
Айна стала с трудом вставать на ноги, большей частью безвылазно лежала в ванной комнате, с трудом проглатывала пищу и теряла псовину. Ее жизненные ресурсы иссякали с каждым часом. К вечеру пятнадцатого мая у Айны сильно отекли ноги. Она стала выть и полизывала живот, жалуясь на боль. Я пригласила ветврача, но, наученная горьким опытом, уже не того, который лечил Анфису.
Женщина-ветврач (та, которая когда-то не нашла взаимопонимания с Анфисой) осмотрела Айну прямо в ванной комнате и предложила обеспечить борзой тот самый, достойный, уход. Стиснув зубы, я попросила Айну дать мне переднюю лапу для укола. Она дала, сразу… и тут же отдернула. Тогда я нежно сказала ей: «Тебе не будет больно. Дай же мне лапку».
Анька — моя дорогая, старенькая, но не утратившая силы духа — задорно поглядела на прощанье мне в глаза и решительно вложила лапу в мою руку. Она отвела взгляд и расслабленно разлеглась на полу ванной комнаты. Моя первая борзая девочка всегда доверяла мне свою жизнь и не побоялась доверить свою смерть. После первого укола Айна забылась и сонно посапывала. Ветеринар приказала мне покинуть комнату.
Пока в зале я глотала слезы и задыхалась от рвущихся наружу рыданий, пока муж «ломал» пальцы, сидя рядом со мной, пока вся Анькина жизнь пролетала перед нашими глазами, за стеной в детской громко и отчаянно лаял Сармат…
Был вечер: красивый, теплый, весенний, наполненный изумительным воздухом приближающегося лета. Но Айны не было — уже не было — на этом свете. Она была утром, когда с неизменным аппетитом умяла последнюю порцию каши; она была днем, когда осознала неизбежность ухода и телепатически подготовила меня к нему; она доверительно вручила мне свою пахнущую степной пылью и разнотравьем полей лапу, чтобы я помогла ей достойно уйти. И вот этим вечером — очаровательным звездным вечером 15 мая 2004 года — ее уже не было, хотя тело девочки еще покоилось в ванной комнате. На мордашке Айны замерла улыбка облегчения. Она была улыбкой благодарности за легкую смерть, пришедшую в сновидении и не испытанную в муках.
Десять с половиной лет тому назад появилось в доме родное хвостатое существо по имени Айна. Она и сын тогда были маленькими, а я и муж — молодыми. С той поры минула вечность. Пролетела целая жизнь. Анькина жизнь…
Не прошло и года, а супруг в третий раз удалялся с лопатой в лесополосу. Машка, Анфиса, Айна. Сколько лет вместе, сколько радости. Какие неповторимые и восхитительные минуты, часы, годы, проведенные с ними бок о бок.
Они нас любили — любили во сто крат больше, чем мы их. Мы — люди — постоянно озабочены мелочным бытом и самими собой. Для нас многое важно. Для них важнее всего были мы. Они преклонялись перед нами бескорыстно и жалели нас искренне. Они лечили своим щедрым внутренним теплом наши физические и душевные раны.
Помните всегда тех, кто откровенно восторгался вами, не замечая ваших слабостей, кто никогда не грубил и не предавал. Помните всегда их — сердечных и верных, — вверивших вам свои наивные и чистые души. Любите их: одухотворенных и возвышенных, живущих и ушедших — вы, незатейливые земные люди! Любите их, как только можете любить…
Айна была похоронена при лунном свете у края тропинки, за которой пело сверчками поле Анькиной мечты — ее первое поле. Это оно когда-то радушно приняло в свои пенаты нескладного семимесячного борзого щенка и впоследствии выпестовало из него прекрасную, мощную и азартную суку русской псовой борзой.
Напоследок Айна махнула нам и своему полю лапой, когда мы на пледе опускали ее в ямку.
Муж присел у могилы и остановившимся взглядом уткнулся в земляную насыпь на ней, а я — потрясенная и обессиленная — лежала в траве у тропинки и созерцала бескрайнее, глубокое, лунное, ночное небо. Оно было сплошь усеяно блестящими голубыми звездами. Казалось, они собрались все вместе, чтобы с почетом встретить достойное всяческого уважения существо, устремившееся теперь к ним — этим далеким, загадочно мерцающим звездам.
Мое сердце зашкаливало, сознание плыло в неизвестность. Мне было плохо, очень плохо, невозможно плохо. Супруг, размазывающий по лицу соленую влагу, поднял меня с земли и повел домой, поддерживая за талию. Сам он тяжело опирался на лопату. Мы молча шли сквозь посадку, и ночные деревья скорбно склоняли к нам свои сочувствующие кроны, а в их ветвях горько вздыхал неусыпный и всезнающий ветер.
У сына в тот день были дополнительные занятия в школе, и домой он вернулся поздно. Ребенок не поверил, что «сестрички», как он называл Айну, больше нет. Сын бросился прямиком в ванную комнату, не желая нас слушать. Он долго стоял на ее пороге, устремив глаза в кафельный пол, на котором еще утром, по устоявшейся привычке, обнимался с Айной.
Сын прощался с Айной — своей лучшей подружкой по детским забавам и задушевной подругой юности. Он помнил ее еще несмышленым месячным щенком. Сердце сына не желало расставаться с Айной.