Когда София осознала, что Симон не вернется, ее пронзила тоска. Было ясно одно: если Мадлен не прекратит реветь, жизнь станет ужасной. Ей подумалось, что, возможно, Мадлен не отваживается что-то сказать в присутствии Бенни, поэтому она решила поговорить с ней, когда они вечером заползут в спальные мешки. Бенни спал в стойле неподалеку от двери, на случай если они вздумают бежать. Но если говорить тихо, он не сможет их услышать.
– Послушай, мы работаем вместе уже почти два года, а я о тебе ничего не знаю, – начала София.
– Ах, да и знать-то особенно нечего.
– Но что ты делала до приезда сюда?
– Была секретарем, как сейчас, или, вернее, до того, как все пошло к черту… – Мадлен опять начала было плакать, но взяла себя в руки. – То есть я работала секретарем одного из руководителей довольно крупной ай-ти-компании в Стокгольме.
– А почему приехала сюда?
– Я пошла на лекцию Освальда. После нее он подошел ко мне. Сказал, что давно искал кого-нибудь вроде меня. Пригласил на ужин. Это было еще до появления у нас усадьбы. – В ее голосе зазвучали мечтательные нотки. – Казалось, будто он знал обо мне все. Понимал меня, как никто и никогда. Я сразу поняла, что «Виа Терра» – мое призвание.
«Он тщательно подбирал нас, – подумала София, – и знает, как это делается». После осознания этого факта последовала быстрая череда мыслей; они почти мелькали, но все-таки доходили до логического конца. Все члены персонала – белые и типичные представители скандинавской расы. Кроме, разумеется, Абайоми на кухне, которого Освальд называл «черномазым» или «толстогубым» и говорил, что требуется год, чтобы научиться произносить его имя. Он говорил это таким мягким и шутливым тоном, что никто не сомневался в том, что он лишь шутит. Однажды даже сказал, что Абайоми просто «проскочил» у него под носом.
Потом мысли Софии перенеслись к парню на ферме, который оказался гомиком, и Освальд отправил его обратно на материк раньше, чем кто-нибудь успел отреагировать. В один прекрасный день тот просто исчез, и больше о нем никто не слышал. Из этих мыслей родилось опасение, что Освальд пытается создать идеального сотрудника. Их скандинавская внешность являлась шаблоном, а рабство и унижение – орудиями.
Мадлен не заметила, что мысли Софии унеслись в другую сторону, и продолжала болтать, похоже, возвращаясь к жизни, когда говорила об Освальде.
– Он как бы стоит над всем. То есть его видение. Оно масштабнее, чем мы способны понять.
Черт, она в него по уши влюблена.
– Но что произошло? Ты, похоже, совершенно убита.
Казалось, будто открыли водопроводный кран. Интересно, как можно так много плакать, как такое худенькое маленькое тело способно вместить столько слез…
– Ну же, расскажи. Я тебя слушаю.
– Черт, София… Я не знаю, что сказать. Я сама себя ненавижу. Я предаю его уже во второй раз. Это ужасно. И все остальные только продолжают совершать промахи. Словно весь персонал противодействует ему. Наказания ничего не дают. Чем это кончится?
– Какие наказания? – София навострила уши.
– Том, ну знаешь, его личный повар, подал ему горошек из супермаркета. Представляешь? Какая свинья… Это же полностью противоречит нашим идеям! Но Тому пришлось это проглотить. В буквальном смысле. Франц заставил его съесть пакет замороженного горошка. Однако тот все равно не сумел организовать Францу настоящую местную еду.
– Целый пакет горошка? Действительно?
– Да, а ты как думаешь? Франц посадил его посреди офиса персонала, где все могли его видеть, и это заняло очень много времени. И потом – жуткий звук, когда он грыз горох…
– Что еще произошло?
– Ну, Анна не опорожняла корзины для мусора в столовой по меньшей мере неделю, и там пахло гнилыми фруктами. Ей пришлось стоять в мусорной корзине с табличкой на шее, с надписью «свинья». Буссе с командой периодически обливали ее водой, чтобы не упала в обморок. Неужели трудно опорожнить несколько корзин? То есть убрать за собой… Что же делать Францу? Выносить мусор самому?
– Сколько времени Анна там стояла?
– Часа три-четыре. В конце концов Франц спросил ее, какой урок она извлекла, и она что-то ответила… я точно не знаю, что именно, но он ее отпустил.
София пыталась различить в темноте лицо Мадлен, чтобы посмотреть, понимает ли та, насколько безумно все это звучит, но было слишком темно. Однако по монотонному голосу Мадлен она решила, что та ничегошеньки не поняла.
– Да и сам Буссе… Он ничего не сделал, поэтому ему пришлось голыми руками прочищать засорившуюся канализацию.
– Ох, тьфу ты, черт!
– Именно.
– Нет, я хочу сказать, тьфу ты, черт, какая мерзость!.. Это же отвратительно!
– София, ты не понимаешь. Франц просто отвечает жесткостью на жесткость. Но это не помогает, и возникает ощущение безысходности.