Новгород и Псков: Очерки политической истории Северо-Западной Руси XI–XIV веков: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Противоположное мнение находим у В.Л. Янина, который считал, что Борис не был псковским наместником Мстислава, так как право призвания — изгнания князей «находилось в юрисдикции псковского веча»[495].

Несмотря на наличие столь многочисленных суждений по поводу событий во Пскове, произошедших в 1178 г., позволим все-таки высказать некоторые собственные замечания. Полагаем, что невозможно согласиться с теми исследователями, которые признавали факт княжения Бориса во Пскове как до 1178 г., так и/или после 1178 г. Летописный материал не дает повода для подобных толкований. Единственное, что можно вынести из контекста летописного повествования — это лишь попытка Бориса сесть во Пскове, закончившаяся, по всей видимости, неудачно. В какой связи находились стремление Бориса вокняжиться в Псковской земле и репрессивные действия Мстислава против какой-то части псковичей — тоже неясно. Прямых указаний на то, что первый был ставленником второго, в летописях не обнаруживаем. Нельзя не учитывать и такой возможной трактовки рассматриваемого известия, как использование новгородским князем подходящей ситуации (неприятие псковичами его племянника) для установления власти Новгорода над Псковом. Кроме того, интересен круг лиц, пострадавших от гнева Мстислава. Пострадали те, кого «изыма» новгородский князь, то есть сотские. С остальными псковичами Мстиславу удалось достигнуть мирного соглашения, что видно из фразы летописи «и тако оутвердивъ с людьми». С одной стороны, сотские — это общинные лидеры, выражавшие волю городской общины. С другой — летописный рассказ позволяет усматривать некоторое несоответствие между настроением всего Пскова и действиями сотских, которых, по-видимому, псковичи не взяли под свою защиту и предоставили решать их судьбу Мстиславу. В этом случае мы можем говорить о первых проявлениях внутриволостного противостояния во Пскове. Учитывая краткость и недостаточную ясность привлекаемого летописного материала, предлагаем следующую картину событий, развернувшихся в 1178 г. в Псковской земле.

Городская община, решая вопрос о кандидатуре претендента на княжеский стол, разделилась на две части. Большинство рядовых псковичей, скорее всего, было согласно призвать Бориса. Однако немногочисленная группа «вятших мужей» — сотские — выступила против. Внутриобщинный конфликт, если он действительно имел место, ослаблял силу Пскова. Этим и не преминул воспользоваться новгородский князь Мстислав. Обвинив в нежелании принимать на псковское княжение своего племянника псковичей, он сумел устранить лидеров псковской общины — сотских. Вместе с тем столь решительные действия Мстислава, грозящие Пскову потерей независимости, могли вызвать сопротивление городской общины. Можно предположить, что именно этот факт заставил новгородского князя отступить и пойти на примирение с псковичами. Тем более что Мстислав возвращался из военного похода на чудь, а значит, его войско понесло потери. Урегулировав конфликт, Мстислав уехал в Новгород. Вышеизложенное отчасти имеет характер гипотезы, но в любом случае никаких сведений о восстановлении господства Новгорода над Псковом в 1178 г. мы не имеем. Считаем, что политический суверенитет Пскова был сохранен.

Между тем конфликт между Псковом и Новгородом, имевший место в 1178 г., не мог не отразиться на взаимоотношениях двух городов и привел к обоюдному охлаждению. В первую очередь это отразилось на новгородско-псковском военном союзе. Если прежде новгородцы и псковичи действовали совместно против общего врага, то после событий 1178 г. некоторое время взаимная помощь не наблюдается. Наоборот, летописный источник — Новгородская Первая летопись — изображает военную активность Новгорода и Пскова вне зависимости друг от друга. Псковичам приходится самостоятельно противостоять внешним врагам — Литве и чуди, — не имея новгородской поддержки. Так, зимой 1183/1184 гг. «бишася плесковици с Литвою, и много ся пакости издея плесковицемь»[496]. Помощи от Новгорода не последовало. По крайней мере, летопись о ней не сообщает. Такую же картину наблюдаем и в летописной записи 1190 г.: «Избища плесковици Чюдь поморьскую», пытавшуюся на 7 шнеках войти в Псковское озеро[497]. Как видим, военные действия, в которых принимали участие псковичи, заканчивались с разной степенью успеха. То же можно сказать и о новгородцах. Некоторые их военные предприятия завершались неудачно. Например, в 1183 г. во время похода новгородского войска на Болгар был убит князь Изяслав Глебович, а сам поход, вероятно, оказался безрезультатным[498]. В 1187 г. Новгород не сумел защитить своих данников в Печерской, Югорской и Заволочской землях, «и паде головъ о сте къметьства»[499].

В то же время рано или поздно традиционные взаимные интересы в сфере борьбы с внешним врагом должны были пересилить охлаждение в отношениях Новгорода и Пскова. Сближение было неизбежным, в первую очередь — на основе возобновления военного союза. Именно в подобном контексте следует рассматривать свидетельство Новгородской Первой летописи о совместном новгородско-псковском походе 1191 г. на чудь. Летопись сообщает, что зимой 1191/1192 гг. «иде князь Ярославъ съ новъгородьци и съ пльсковици и съ оболостью своею на Чюдь и в възя городъ Гюргевъ, и пожьгошя землю ихъ и полона бещисла приведоша»[500].

Указания на положение Пскова на Северо-Западе Руси во второй половине XII в. могут дать также сведения из договорных грамот Новгорода с князьями от XIII в. Историки уже обращали внимание на то, что в перечне новгородских волостей, содержащемся в грамотах, Псков не называется[501]. Не встречаем упоминании о Пскове и среди других владений Новгорода, упоминаемых договорами, а именно — Взвада, Русы и Ладоги[502]. Отсутствие Пскова в составе территорий, входивших в юрисдикцию Новгорода, не может не отражать реальных особенностей его политико-правового положения на момент составления грамот между Новгородом и приглашаемыми им князьями. Учитывая важность вопроса о соотнесении политического положения Пскова с перечисляемыми в грамотах новгородскими волостями-владениями, полагаем, что необходимо выяснить, к какому времени следует относить возникновение практики новгородско-княжеских докончаний.

Составление древнейшей редакции дошедших до нас договоров, а именно грамоты Новгорода с великим князем Ярославом Ярославичем, большинством исследователей относится к 1262–1263 гг. или началу 1264 г.[503] Однако, как показывает текст Новгородской Первой летописи, существование аналогичных договоров между Новгородом и приглашаемыми им князьями можно предполагать и в более ранний период, в 1228, 1229 и 1230 гг., когда князья Ярослав Всеволодович и Михаил Черниговский в качестве присяги новгородцам должны были крестоцеловать «на вьсехъ грамотахъ Ярославлихъ»[504]. На «уставы старыхъ князь» летопись указывает и под 1209 г.[505] Л.В. Черепнин на основании изучения докончальных новгородских грамот 60–70-х гг. XIII в. на имя великого князя Ярослава Ярославича установил, что именно во времена Ярослава Всеволодовича в Новгороде был проявлен интерес к разработке формулы договоров[506]. Восстанавливая хронологию возникновения традиционного формуляра новгородско-княжеских докончаний, Л.В. Черепнин обратился к летописным данным конца XII в., анализ которых позволил ему сделать заключение, что прототип, содержащий условия договорных взаимоотношений Новгорода с князьями, был выработан при Ярославе Владимировиче, княжевшем в Новгороде с перерывами с 1182 по 1199 г.[507] Весьма вероятно, что и список новгородских волостей, данный в разных редакциях в грамотах второй половины XIII в., не включал в свой состав Псковской земли уже в прототипе конца XII в.

Датируя сложение договорного формуляра Новгорода с князьями концом XII в., Л.В. Черепнин замечал, что к 1197 г. можно относить его появление в виде письменного текста, «который постепенно подготавливался и в более раннее время, с середины XII в.»[508] В.Л. Янин, принимая в целом точку зрения Л.В. Черепнина, добавляет, что во второй половине XII в. традиция возводила новгородские «свободы» уже ко временам прадедов[509]. Действительно, указания в летописи на существование договоров, формулирующих новгородские «свободы», можно встретить не только под 1197 г., но и под 1172 г. (упоминание «всей правды»)[510]. Изучая становление основных институтов республиканской государственности и ход политической борьбы в Новгороде XII–XIII вв., В.Л. Янин пришел к заключению, что «схема взаимоотношений республиканской и княжеской власти в конце XII в. пока остается неизменной сравнительно с серединой XII в. и подчиняется формуляру, выработанному в период борьбы с Всеволодом Мстиславичем»[511].

Таким образом, размышления отечественных исследователей над историей складывания формуляра новгородско-княжеских докончаний в конечном итоге приводят к выводу, что датировка его гипотетичного протографа временем не позднее второй половины XII в., с учетом отсутствия в тексте договоров в перечне новгородских владений Пскова, косвенным образом подтверждают правильность предположения об обретении Псковской землей суверенитета в конце 30-х гг. XII столетия.

Военно-политический союз Новгорода и Пскова, несомненно, был основан на равноправном участии в нем двух крупнейших городов Северо-Западной Руси. И вряд ли стоит говорить о новгородской власти, простиравшейся на Псковскую волость. Между тем в отечественной историографии (как было показано выше) касательно новгородско-псковских взаимоотношений в конце XII в. бытует мнение о подчинении Пскова Новгороду. С подобных позиций традиционно трактуется содержание летописной статьи Новгородской Первой летописи о появлении во Пскове в 1192 г. новгородского князя Ярослава Владимировича. Летопись сообщает: «Иде князь Ярослав Пльскову на Петровъ день, и новъгородьци въмале; а самъ седе на Пльскове, а дворъ свои пославъ съ пльсковици воевать, и шьдъше възяша городъ Медвежю Голову и пожьгоша, и придоша сторови»[512].

Распространенной является точка зрения, согласно которой «приезд в 1192 г. князя Ярослава во Псков… был обусловлен желанием навести «порядок» в усиливающемся Пскове»[513], иными словами, по замечанию И.Я. Фроянова и А.Ю. Дворниченко, «новгородцы до поры до времени хозяйничали в пригородах, как у себя дома», что свидетельствует о зависимости Псковской волости от Новгородской[514].

Представляется, что подобные выводы, сделанные на основании одного только упоминания о появлении во Пскове князя Ярослава, выглядят несколько поспешными и не совсем обоснованными. Попробуем внимательнее разобраться в том, что за события произошли во Пскове в 1192 г. Если мы допустим, что приезд Ярослава был вызван необходимостью укрепить господство Новгорода над Псковом, то странным будет выглядеть полное отсутствие каких-либо сведений в источниках о предшествовавшем этому новгородско-псковском конфликте. И уж совсем непонятно, почему Ярослав прибыл с «новъгородьци въмале», да еще отправил «дворъ свои». Эти действия никак не увязываются с идеей о карательном характере поездки новгородского князя. Скорее, они наводят на мысль об отсутствии даже малейшей напряженности в новгородско-псковских взаимоотношениях. Считаем, что цели посещения Пскова Ярославом были иными. Во-первых, данный факт мы предлагаем рассматривать в контексте сохранения военного союза Новгорода и Пскова. Летопись отчетливо сообщает, что сразу же после приезда Ярослава новгородцы с псковичами оправились в поход на Медвежью Голову, закончившийся, к слову, довольно удачно. Во-вторых, привлечение нелетописных письменных источников дает основание для достаточно обоснованного предположения, что появление новгородского князя было связанно с церковными торжествами, происходившими в этот момент во Пскове. В церковных служебных книгах, происходящих из Пскова и датируемых XVI в., автором которых был пресвитер Василий, обнаруживается запись, свидетельствующая, что в 1192 г. «пренесенъ бысть святыи благоверный князь великии Всеволодъ, нареченныи въ святемъ крещении Гаврилъ, исъ церкви Святого Димитриа Солуньскаго въ церковь Святыя Троицы, месяца ноемвриа въ 27 день, при князи псковскомъ Ярославе Владимеровичи и при архиепископе великого Новаграда и Пскова владыце Гавриле, при посаднике псковъском Иоанне Матфеевичи»[515]. Аналогичное сообщение содержится и в Степенной книге[516]. Примечательно, что Василий передавал некоторые сведения со слов какого-то «многолетнего» клирика Ивана[517]. Данное замечание натолкнуло Н.И. Серебрянского на весьма интересное и правдоподобное предположение о том, что у Василия «действительно были под рукой готовые письменные материалы», и «слово об обретении мощей бл. князя могло существовать в виде отдельного памятника и список этого сочинения Василий мог получить от того же, например, клирика Ивана»[518]. Так это было на самом деле или нет, с полной уверенностью мы говорить, конечно, не можем, но в любом случае факт участия новгородского князя Ярослава Владимировича в церемонии перенесения мощей Всеволода Мстиславича сомнению не подлежит.

Таким образом, именно церковные торжества стали причиной приезда Ярослава во Псков. Вряд ли это может свидетельствовать в пользу мнения о произошедшем в 1192 г. новгородско-псковском конфликте. Скорее всего, как раз этот визит и описан в Новгородской Первой летописи, но, как мы видели, новгородский книжник по-своему переосмыслил события. Объяснение данному факту, очевидно, кроется в неприязненном отношении новгородцев к любому напоминанию о псковской независимости, олицетворением которой в те времена и было имя первого псковского князя Всеволода Мстиславича.

А.С. Хорошев противопоставляет известия о приезде Ярослава во Псков и о перенесении мощей Всеволода Мстиславича, полагая, что первый был вызван именно торжествами, устроенными псковичами с целью демонстрации и подтверждения собственного суверенитета; получается, будто бы визит новгородского князя должен был снивелировать значимость акта апелляции Пскова к общинным церковным святыням[519].

В отличие от А.С. Хорошева, мы не видим в поездке Ярослава проявлений обострения новгородско-псковских взаимоотношений. Как уже говорилось, посещение Пскова новгородским князем, наоборот, означало заинтересованность Новгорода в поддержании военного союза со Псковом.

Сам факт канонизации во Пскове в 1192 г. князя Всеволода Мстиславича и перенесение его мощей в заново отстроенный Троицкий собор, равно как и устроенные по этому поводу церковные торжества, противоречат мнению о политической зависимости Пскова от Новгорода. Обретение мощей Всеволода имело важное идеологическое значение. Псковичи еще раз заявили о суверенитете своей городской общины. В данном контексте следует рассматривать и факт поминания во Пскове новгородского архиепископа Ивана Попьяна, занимавшего владычную кафедру с 1110 г. по 1130 г.

В.Л. Янин, а вслед за ним и А.С. Хорошев, аргументированно показали, что произошедшее в 1130 г. «отверженье» Ивана Попьяна от архиепископства было связано с внутриновгородским конфликтом, закончившимся изгнанием из Новгорода в 1136 г. князя Всеволода Мстиславича, чьим другом и соратником был Иван[520]. В связи с этим в списке новгородских святителей, помещенном в Новгородской Первой летописи, рядом с именем Попьяна стоит фраза: «сего не поминают»[521]. Таким образом, даже упоминание об архиепископе Иване в Новгороде было запрещено. Между тем во всех псковских синодиках обнаруживается имя опального Попьяна[522]. Следовательно, Иван Попьян почитался во Пскове вопреки желаниям новгородцев. Псковичи вновь, как и в случае с князем Всеволодом Мстиславичем, выразили сочувствие политическому деятелю, изгнанному (или не принятому) в Новгороде, чем Псков, безусловно, противопоставлял себя Новгороду в качестве лидирующего городского центра в Северо-Западной Руси. Вероятно, включение в число местных псковских святых Всеволода Мстиславича и церковное почитание Ивана Попьяна — явления, сопоставляемые как по хронологии, так и по своему значению. Суверенитет Пскова требовал подобного идеологического подкрепления.

Обретение мощей князя Всеволода и связанная с этим церемония могли вызывать раздражение и негативную оценку у новгородцев. Однако разрушения Новгородско-Псковского военного союза не произошло. Взаимные политические интересы были сильнее идеологических демаршей друг против друга. Вот почему в начале XIII в. мы видим псковичей и новгородцев действующими совместно в военных походах в прибалтийские земли. Новгородские летописи неоднократно упоминают имена псковских князей, участвовавших в военных экспедициях наряду с князьями Новгорода[523].

Данное обстоятельство позволило многим исследователям, особенно дореволюционного периода, говорить о практике направления новгородских ставленников во Псков, а следовательно, и о псковской зависимости от Новгорода. Подобным образом рассуждали Н.И. Костомаров, А.И. Никитский, И.Д. Беляев. Например, находим у названных авторов рассуждения о том, что «при назначении князей во Псков (из Новгорода. — А.В.)… псковичи принимали последних с любовью»[524], или даже, что «псковичи решительно запутались в раздоры новгородских партий… и сделались орудием… противников суздальским князьям, так что эта партия… заправляла всеми псковскими делами»[525].

Советские исследователи размышляли схожим образом. А.Н. Насонов также рассматривал новгородско-псковские походы на чудь в конце XII — начале XIII в. в связи с «переходом Пскова в руки новгородцев»[526]. Более осторожен в своих оценках С.А. Афанасьев, но и он пишет лишь о «набирающем силу процессе обособления Пскова от Новгорода в начале XIII в.», что выражалось в завоевании псковичами права изгонять неугодных князей, как это было, например, в 1213 г. в отношении Владимира Псковского[527].

В то же время в работах отечественных историков можно обнаружить мнение, согласно которому свидетельства летописей о событиях в Северо-Западной Руси в первой четверти XIII в. не дают оснований для утверждения о зависимости Пскова от Новгорода. Так, И.Я. Фроянов и А.Ю. Дворниченко, хоть и рассматривают статус Пскова начала XIII в. как новгородского пригорода, все же пишут о том, что «городская община Пскова достигла такой самостоятельности и суверенности, что изгоняет князей так, как это делала и главная городская община»[528]. Еще более определенна характеристика В.Л. Янина, который, обращаясь к событиям 1212–1225 гг., подчеркивал, что ««вольность в князьях» находилась в юрисдикции и псковского веча», и Новгород не имел права вмешиваться во внутренние дела Пскова[529].

Действительно, содержание летописного материала за первую четверть XIII в. свидетельствует о том, что Псков и Новгород являлись суверенными государственными образованиями, объединенными лишь общими интересами в рамках военного союза. Отсюда понятно, почему новгородцы и псковичи выступают совместно в 1212 г. (поход на чудь Торму)[530], 1214 г. (поход на чудь Ереву)[531], 1216 г. (война с суздальцами, битва на Липице)[532], 1217 г. (поход на чудь Торму)[533].

С данными русских летописей, сообщающих об этих походах, перекликаются свидетельства «Хроники Ливонии» Генриха Латвийского, содержащей много известий, касающихся истории Новгорода и Пскова. Немецкий источник также не дает оснований видеть в отношениях псковичей и новгородцев какого-либо неравноправия. Рассказывая об осаде русским войском города Оденпе (Медвежья Голова) в 1210 г., Генрих сообщает, что новгородский и псковский князья действовали рука об руку, как союзники, а не как сюзерен и вассал[534]. Кроме того, западный хронист оставил интересное свидетельство, которое окончательно опровергает мысль о подчинении Пскова Новгороду. Под 1217 г. у Генриха содержится описание военных действий между новгородцами и ливонцами. В частности, сообщается, что «после того как ливонское войско возвратилось из Гервена, новгородцы тотчас, в великом посту, собрали большое русское войско, с ними же был и король псковский Владимир со своими горожанами…»[535]. Нет сомнений, что новгородско-псковскими полками руководил псковский князь, так как под тем же годом Генрих повествует, что «великий король Новгорода Мстислав в то время был в походе против короля Венгрии…»[536]. Видимо, тогда, когда Мстислав Мстиславич занимался галицкими делами, его место в качестве командующего объединенным русским войском на Северо-Западе занял Владимир Мстиславич Псковский. Безусловно, подчинение новгородских воев псковскому князю отнюдь не означает факта зависимости Новгорода от Пскова. Роль Владимира Мстиславича в военных действиях 1217 г., как она обрисована в «Хронике Ливонии», еще раз подтверждает союзническо-равноправный характер отношений новгородцев и псковичей.

Приведенный материал никак не может быть привлечен в качестве свидетельств подчинения Пскова Новгороду. Казалось бы, в пользу такого подхода говорит сообщение Новгородской Первой летописи под 1211 г. о том, что новгородский князь Мстислав Мстиславич «лучяномъ да князя Володимера Пльсковьскаго»[537]. Но как узнаем далее, из текстов той же Новгородской Первой, а также Псковской Третьей летописей в 1213 г., Литва достигла успеха в набеге на Псков потому, что «пльсковици бо бяху въ то время изгнали князя Володимира от себе…»[538]. Так, становится понятным, почему в Луки в 1211 г. был направлен именно Владимир — он был лишен княжения по воле псковичей.

Летописное известие об изгнании псковичами князя Владимира Мстиславича послужило некоторым исследователям основой для предположения о коренных изменениях во внутриполитической жизни Пскова, произошедших в 1211 г. Мы имеем в виду мнение С.А. Афанасьева о том, что «несмотря на противодействие Новгорода, псковичам удалось добиться права изгонять от себя неугодных им князей»; автор сравнивает этот момент в истории Пскова с изгнанием из Новгорода в 1136 г. Всеволода Мстиславича, после чего новгородцы обрели независимость от Киева[539]. Однако подобный взгляд на характер новгородско-псковских взаимоотношений основывается на ошибочном представлении о том, что Псков даже в XIII в. является пригородом Новгорода. Между тем, как было показано выше, обретение Псковом политического суверенитета приходится еще на период 30-х гг. XII в., после чего Псковская волость становится независимым государством.

Совместные военные экспедиции новгородцев и псковичей в земли прибалтийско-финских племен возвращают нас вновь к мысли о существовании в северо-западном регионе Древней Руси конфедеративной организации, объединявшей крупнейшие волости, в первую очередь — Псковскую и Новгородскую. О том, что в походах в Прибалтику в первой четверти XIII в. помимо новгородцев участвовали и жители Псковской земли свидетельствует текст Псковской Третьей летописи под 1212 г., согласно которому в войске Мстислава Мстиславича под Медвежьей Головой находились и псковичи[540], хотя новгородская летопись насчет данного факта умалчивает.

Отсутствие упоминаний о псковичах как участниках прибалтийского похода 1212 г. в Новгородской Первой летописи может быть объяснено тем, что владычное летописание за первую четверть XIII в. подверглось редакторской обработке. Например, М.Х. Алешковский считает, что в конце 1220-х гг. в Новгороде был составлен владычный летописный свод, а его инициатором был архиепископ Антоний, прибывший из Перемышля в 1225 г. и умерший в 1232 г. По мнению М.Х. Алешковского, работа над сводом производилась между 1225 г. и 1228 г., когда Антоний тяжело заболел и был разбит параличом[541]. Если бы это было верно, то можно было бы предположить, что упоминания о псковичах, участвовавших в походах новгородцев в Прибалтику в 1212, 1222, 1223 гг., намеренно были устранены автором свода архиепископа Антония. Однако факт редакторской обработки текста владычной летописи, имевший место в конце 20-х гг. XIII в., не может в настоящее время считаться доказанным ввиду отсутствия серьезных текстологических аргументов[542]. Вероятно, в статьях Новгородской Первой летописи за 1212 г., 1222 г. и 1223 г. упоминаний о псковичах изначально не существовало. Но как в таком случае они появились в тексте Псковской Третьей летописи? Ведь очевидно, что псковский летописец для описания событий 1212 г. использовал в первую очередь новгородский источник, а статьи Псковской Третьей летописи о военных походах в Прибалтику вообще почти дословно совпадают с записями Новгородской Первой летописи, иначе говоря, являются заимствованиями из новгородского летописания[543]. И хотя работа по привлечению новгородских письменных материалов в псковское летописание относится исследователями к более позднему времени (середина XV в. — по А.Н. Насонову[544], XVI в. — по Г.-Ю. Грабмюллеру[545]), следует согласиться с мнением В.С. Иконникова, который писал о том, что «позднейший составитель свода мог воспользоваться» «официальными записями, представлявшими отчеты о ходе военных действий и условиях мира, которые вносились на рассмотрение веча и хранились для справок в общественной "лари"»[546]. Видимо, из таких отчетов и почерпнул псковский летописец сведения об участии псковичей в военных походах на Медвежью Голову, Кесь, Колывань, а затем включил жителей Пскова в состав новгородского войска, когда переписывал статьи из новгородского источника. Данное предположение выглядит еще более убедительным с учетом высказываний А.Н. Насонова о том, что псковские «приписки» делались, кроме всего прочего, в «перечину» новгородцам[547]. Таким образом, мы считаем, что сведениям Псковской Третьей летописи об участии псковичей в военных экспедициях новгородских князей следует доверять, даже принимая во внимание позднее происхождение этой летописи.

Высказанные соображения подкрепляют данные самой Новгородской Первой летописи, из которых становится ясно, что военные мероприятия новгородцев не обходились без псковичей. В 1228 г., во время обострения новгородско-псковских взаимоотношений, псковичи обращались к новгородцам с упреками: «Къ Колывани) есте ходивъше…. а у Кеси такоже, а у Медвеже Голове такоже…»[548]. Очевидно, что псковские вои были в составе русского войска в походах 1223, 1222 и 1212 (или 1217) гг., соответственно.

О совместных военных действиях жителей всех (или большинства) северо-западных городских общин сообщают и те записи, в которых говорится о том, что новгородцы ходили «со всей областью». Здесь характерно как раз известие о выступлении «всею областию къ Колывани)», причем в самой летописной статье 1223 г. летописец не расшифровывает, кто скрывался под этим термином[549]. В связи с этим следует заметить, что в русских летописях понятия «область», с одной стороны, и «волость»/«земля» — с другой, видимо, не всегда тождественны, хотя в плане обозначения войска, как показал И.Я. Фроянов, они равнозначны[550]. «Область» может характеризовать политическое образование, обладающее независимостью как во внутренних, так и во внешних делах. Отмечая ту или иную государственную территорию (главный город с пригородами и округой), древнерусские летописи чаще оперируют термином «волость». Нам представляется, что в отношении территориальной структуры значение слова «область» более широкое, нежели «волость-земля». В Новгородской Первой летописи область противопоставлена земле-волости. Например, под 1137 г. в ней говорится, что «Святославъ Олговицъ съвъкупи всю землю Новгорадьскую… идоша на Пльсковъ прогонитъ Всеволода»[551]. Здесь совершенно ясно, что Псков с округой представлял нечто отдельное от Новгородской земли-волости. Зато когда летопись рассказывает о совместных действиях псковичей и новгородцев против общего врага, она использует термин «область», подразумевая под ним совокупность как минимум двух волостей — Новгородской и Псковской. Так, в Новгородской Первой летописи под 1191 г. сообщается: «…Иде князь Ярославъ съ новъгородьци и съ пльсковици и съ оболостью своею на Чюдь…»[552]. Также под 1198 г. читаем: «…Ходи князь Ярославъ съ новъгородьци и съ пльсковици и съ новотържьци и съ ладожаны и съ всею областию Новгородьскою къ Полотьску»[553]. Сделанные наблюдения позволяют заключить, что для обозначения самостоятельного, суверенного государственного образования, имеющего определенные территориальные границы, летопись обычно использует термин «волость», когда же имеется в виду политическое объединение нескольких волостей, где каждая из входящих в него земель обладает внутренней независимостью, фигурирует чаще понятие «область».

Если высказанное предположение соответствует действительности, то мы можем говорить, что в целях сохранения внешнеполитической стабильности в регионе и взаимных интересов в плане расширения даннических территорий на Северо-Западе Руси на рубеже XII–XIII вв. продолжал существовать межгосударственный (межволостной) союз Новгорода и Пскова, в основу которого был положен конфедеративный принцип устройства.

[495] Янин В.Л. «Болотовский» договор… С. 10.

[496] ПСРЛ. Т. III. С. 37, 227.

[497] Там же. С. 39, 230.

[498] Там же. С. 37, 227.

[499] Там же. С. 38, 229.

[500] Там же. С. 40, 230–231.

[501] Колотилова С.И. К вопросу о положении Пскова… С. 149; Янин В.Л. Письмо в редакцию // ОИ. 1993. № 6. С. 210.

[502] ГВНП. М.; Л., 1949. № 1–3. С. 9–13.

[503] Пресняков А.Е. Образование Великорусского государства. Пг., 1918. С. 67–75; Кочин Г.Е. О договорах Новгорода с великими князьями // Учен. зап. Ленингр. пед. ин-та им. А.И. Герцена. Л., 1939. Т. 19. С. 199–200, 210; Черепнин Л.В. Русские феодальные архивы XIV–XV вв. М.; Л., 1948. Ч. 1. С. 255–259; ГВНП. № 1. С. 9; Зимин А.А. О хронологии договорных грамот Великого Новгорода с князьями XIV–XV вв. // Проблемы источниковедения. М., 1956. Вып. V. С. 302–304; В.Л. Янин рассматривает грамоты № 1 и № 2 (нумерация по ГВНП) как проекты договора Новгорода с вел. кн. Ярославом Ярославичем и датирует оба документа 1264 г. Составление самого договора (документ № 3) он относит к 1268 г. (Янин В.Л. Новгородские акты XII–XV вв. Хронологический комментарий. М., 1991. С. 142–149).

[504] ПСРЛ. Т. III. С. 67, 68, 70, 273, 274, 278.

[505] Там же. С. 50, 248.

[506] Черепнин Л.В. Русские феодальные архивы… Ч. 1. С. 253–254; В.Л. Янин предлагает датировать время выработки формуляра докончаний 1230 г., когда новгородский летописец рассказывает о крестоцеловании Ярослава Всеволодовича, и связывать его появление с общей внутри- и внешнеполитической обстановкой 1220-х годов, приведшей к постепенному ограничению княжеской власти в Новгороде. (Янин В.Л. Новгородские посадники. С. 135–136).

[507] Черепнин Л.В. Русские феодальные архивы… Ч. 1. С. 239–254.

[508] Там же. С. 253.

[509] Янин В.Л. Новгородские посадники. С. 116.

[510] ПСРЛ. Т. III. С. 34, 222.

[511] Янин В.Л. Новгородские посадники. С. 116; Мнение о существовании во времена Всеволода Мстиславича грамот Новгорода с князьями наподобие дошедших до нас документов от второй половины XIII в. высказывали также А.А. Шахматов, Б.Д. Греков и А.В. Арциховский (Шахматов А.А. Исследование о языке новгородских грамот XIII и XIV вв. СПб., 1886. С. 229; Греков Б.Д. Революция в Новгороде Великом в XII веке // Учен. зап. Ин-та ист. РАНИОН. М., 1929. Т. IV. С. 19; Арциховский А.В. К истории Новгорода // ИЗ. 1938. Т. 2. С. 196).

[512] ПСРЛ. Т. III. С. 40, 231.

[513] Афанасьев С.А. Община и князь… С. 91.

[514] Фроянов И.Я., Дворниченко А.Ю. Города-государства Древней Руси. С. 174.

[515] Востоков А.Х. Описание русских и словенских рукописей Румянцовского музеума. СПб., 1842. С. 602.

[516] ПСРЛ. СПб., 1908. Т. XXI, первая половина. С. 193–203.

[517] Востоков А.Х. Описание… С. 602.

[518] Серебрянский Н.И. Древнерусские княжеские жития: Обзор редакций и тексты. М., 1915. С. 258.

[519] Хорошев А.С. Политическая история русской канонизации (XI–XVI вв.). М., 1986. С. 154.

[520] Янин В.Л. Печать новгородского епископа Ивана Попьяна (1110–1130 гг.) // ВИД. Л., 1978. Т. IX. С. 51–56; Хорошев А.С. Церковь в социально-политической системе Новгородской феодальной республики. М., 1980. С. 22–26.

[521] ПСРЛ. Т. III. С. 473.

[522] Хорошев А.С. Псковский средневековый пантеон // Археология и история Пскова и Псковской земли. Псков, 1986. С. 11; Янин В.Л. Некрополь Новгородского Софийского собора. Церковная традиция и историческая критика. М., 1988. С. 4854, 205–209.

[523] ПСРЛ. Т. III. С. 52–53, 55, 251, 255; Т. IV. Ч. 1. С. 184, 186, 187 и др.

[524] Никитский А.И. Очерк внутренней истории Пскова… С. 92.

[525] Беляев И.Д. Рассказы из русской истории. Кн. 3. С. 192.

[526] Насонов А.Н. «Русская земля»… С. 82–83.

[527] Афанасьев С.А. Община и князь… С. 91–92.

[528] Фроянов И.Я., Дворниченко А.Ю. Города-государства Древней Руси. С. 176.

[529] Янин В.Л. «Болотовский» договор… С. 10.

[530] Псковские летописи. Вып. 2. С. 76.

[531] ПСРЛ. Т. III. С. 52–53, 251; Псковские летописи. Вып. 2. С. 77.

[532] ПСРЛ. Т. III. С. 55, 255; ПСРЛ. Т. IV. Ч. 1. С. 186–197.

[533] ПСРЛ. Т. III. С. 57, 258; Псковские летописи. Вып. 2. С. 77.

[534] Генрих Латвийский. Хроника Ливонии. Введение, перевод и комментарии С.А. Аннинского. М.; Л., 1938. XIV. С. 117.

[535] Там же. XX. С. 171.

[536] Там же. XXI. С. 173.

[537] ПСРЛ. Т. III. С. 52, 249.

[538] ПСРЛ. Т. III. С. 52, 250; Псковские летописи. Вып. 2. С. 77.

[539] Афанасьев С.А. Община и князь… С. 91–92.

[540] Псковские летописи. Вып. 2. С. 76.

[541] Алешковский М.Х. Новгородский летописный свод конца 1220-х годов // Летописи и хроники 1980 г. М., 1981. С. 104–111.

[542] Гиппиус А.А. К истории сложения текста Новгородской Первой летописи. С. 45, 51–52.

[543] Ср. статьи 6624, 6621, 6720, 6722, 6724, 6725, 6730, 6731 гг. (Псковские летописи. Вып. 2. С. 76–78).

[544] Насонов А.Н. Из истории псковского летописания. С. 272–278.

[545] Grabmüller H.-J. Die Pskover Chroniken. S. 77–81, 82–96.

[546] Иконников В.С. Опыт русской историографии. Киев, 1908. Т. 2. Кн. 1. С. 788.

[547] Насонов А.Н. Из истории псковского летописания. С. 283.

[548] ПСРЛ. Т. III. С. 66, 271–272.

[549] Там же. С. 61, 263.

[550] Фроянов И.Я. Киевская Русь: Очерки социально-политической истории. Л., 1980. С. 205–206.

[551] ПСРЛ. Т. III. С. 25, 210.

[552] Там же. С. 40, 230–231.

[553] Там же. С. 44, 238.