— Он же издевается над вами, Ваше Величество! — топнул ногой толстяк. — Тело Фердинанда Второго было настолько страшно изуродовано, что о похоронной процессии и речи…
— Довольно! — резко оборвала его императрица и неожиданно опять повернулась к палачу. — Милый мой Федосей…
От удивления я забыла дышать. Милый? Вот уж точно бред! Или?..
— … я хочу услышать, что ты думаешь обо всем.
Палач нисколько не удивился такому странному обращению, просто кивнул, приняв его как должное, и также степенно отвечал:
— Скажу о ней так, — он кивнул в мою сторону. — Шальная и больная всю голову девка. Убить могла бы, в том у меня сомнений нет. Да вот убила ли?.. Про то не ведаю. Двое суток над ней бился, а признания вырвать не смог. Но душеведа она испугалась. Меня она, значится, не убоялась, а его испугалась! В обморок упала!
В голосе Федосея отчетливо слышались ревнивые нотки.
— Сейчас при нем, поглядите только, молчит, как рыба об лед, а под пытками рот у нее не затыкался, всякий бред так и несла. Императрицей грозилась сделаться и всех тут казнить. Шестой себя называла…
— Это неправда! Она ж больная, ну кому вы верите!.. — опять вылез душевед.
Федосей отмахнулся от него.
— А я разве спорю?.. Больная. Только про часовщика и Искру она не отрицала. Бахвалилась перед генералом, и сдается мне, что побаивается он ее…
— Это бред! Ваше Величество, почему я должен терпеть наговоры от всяких бездарей!.. — генерал осекся под строгим взглядом императрицы.
— Да и я, признаться, сам ее опасаться стал… — покачал головой палач. — Ведь такие шрамы на ней, что и понять не могу, как в живых осталась?.. А вот его завидев… — Федосей кивнул в сторону Тиффано, — побелела, как полотно, и такой ужас в глазах… что и мне не по себе сделалось… Нет, Ваше Величество, не в сговоре они, голову на усечение даю.
— Как вы вообще могли пытать светлую вояжну! — запальчиво воскликнул душевед, сжимая кулаки.
— Вояжну… — задумчиво протянула императрица и вновь удостоила меня вниманием. — Встаньте, светлая вояжна Ланстикун. Если это действительно вы…
Из груди нехотя вытащили кол. Я встала на ноги, лихорадочно обдумывая, что сказать. Сомнений больше не осталось. Душевед управлял мною, словно марионеткой, дергая за ниточки или же сжимая их в кулаке так, что не продохнешь.
— Вы убили моего сына?
Я медленно покачала головой.
— Однако многое указывает на это…
— Ваше Величество, — произнесла я тихо, и собственный голос показался мне чужим, — у меня не было причин убивать Фердинанда Второго хотя бы потому, что ваш сын был бы намного приятственней для меня в виде супруга… Политический союз Северных земель и Гарлегии мог бы скрепить…
Горло перехватило, и голос пропал. Императрица подождала немного, потом печально улыбнулась и повернулась к палачу.
— Ты как всегда прав, Федосей. Отчаянная безумица…
Ноги опять не держали. Я сползла по стене на пол, протестующе замотала головой и замычала. Душевед поторопился влезть:
— Ваше Величество, прошу вас, отдайте мне эту несчастную…
Я стала неистово биться головой об стенку и мычать, словно корова, которую ведут на убой.
— Ей нужна моя помощь, пока не стало еще хуже… — лживо беспокоился он.
— Почему она вас так боится? — спросила императрица.
Мерзавец пожал плечами.
— Видите ли, такова странная особенность безумия. Сумасшедший напрочь отрицает собственное болезненное состояние, и любой, кто указывает ему на тревожные симптомы, страшит несчастного, поскольку тем самым грозит целостности его мировосприятия…
Сволочь!.. Убью гниду!.. Раздавлю!.. Зачем я отдала кольцо с отравленной иглой?!? Зубами загрызу!..