Дружба и выручка в бою — тоже решает дело. Когда мой отец с другом Кудзи Колоевым преследовали врага, то неожиданно наткнулись на тачанку, в которой были офицеры. Отец успел спрятаться за куст, а Кудзи нет.
— Сдать оружие! — скомандовали почти в один голос офицеры.
Только большего сказать они не успели. Отец выстрелил из засады. Один офицер свалился, а двое других подняли руки вверх. Но тоже хитрые оказались, хотели обмануть партизан. Когда те подошли поближе, офицеры кинулись врукопашную, в которой отец и Кудзи были тяжело ранены. Когда мы подоспели, помню, Кудзи поднял окровавленный башлык и крикнул:
— Друзья, наше красное знамя омыто кровью — вперед!..»
Кесаев улыбнулся чему-то своему, встал с койки, затем обратился к штурману:
— А хочешь знать, как дальше дело обернулось?
— Еще бы, это, брат, целая повесть о твоем детстве.
— Невеселая, хоть и мужественная повесть. Ну так слушай, — сказал Кесаев, — только наберись терпения…
— Я астроном, и терпения у меня хватит.
— Вот Алексей, сын дяди Карамурзы, пишет: завязалась рукопашная. А того не пишет, что дядя Карамурза вдвоем с Кудзи приняли на себя удар целого взвода. Это уже потом отец рассказал. И разбили белых, обратили их в бегство. А когда дядю Карамурзу, окровавленного, внесли к нам в дом, я закричал не своим голосом:
«Габоци умирает!»
Габоци — так у нас принято называть дядю. Я, веришь ли, взрослым сразу стал и о конфетах забыл. Ну, доктора привезли быстро. Тот осмотрел раны, промыл их аракой — водкой нашей, перевязал. Потом подмигнул мне, плачущему, и спросил:
«Боишься, джигит?»
«Не боюсь, — ответил я. — Жаль мне дядю».
«Твой дядя герой, я его быстро вылечу. Не умрет».
Доктор ушел. Вскоре пришли мой отец и двое сыновей Карамурзы — Андрей и Алексей, пришли усталые, все в крови. Как только они переступили порог, я выпалил:
«Габоци не умрет, доктор его быстро вылечит».
Алексей поцеловал меня и сказал громко, чтобы все слышали:
«Устами нашего маленького джигита говорит истина».
Потом они подошли к постели Карамурзы и молча смотрели на раненого. Он открыл глаза, обвел всех взглядом и тихо проговорил:
«Рад вас видеть, джигиты, живыми-здоровыми. А как товарищи? Кто ранен, убит? — Голос его звучал слабо и глухо. — Цаголов где?»
«Потери еще не подсчитали, проверяем», — уклончиво ответил мой отец.
Он не сказал раненому брату, что Георгий Цаголов был предан и враги восемнадцать пуль вогнали в него, а потом искололи его тело штыками.
Прошло две недели, и Деникин занял оплот революции на Северном Кавказе — город Владикавказ… Красная Армия отходила к Астрахани.
Деникин подготовил специальные войска для истребления жителей села Христиановского — центра партизанского края всей Дигории. Командующим этими войсками назначил царского генерала Вадбольского — самого свирепого и самого жестокого. «Шкуро перед ним щенок», — говорили его головорезы. Ему-то и отдал приказ Деникин: «Большевиков-керменистов истребить всех до единого. Селение Христиановское — сжечь!»
В холодную апрельскую ночь жителей села Христиановского разбудили взрывы снарядов дальнобойных орудий. После обстрела банды Вадбольского начали поджигать дома. Над селом поднялись огненные языки и черные столбы дыма. И в этом чаду свистели пули, рвались снаряды, строчили пулеметы. Отряды керменистов с тяжелыми боями все же вырвались из окружения и укрылись в Тугановском лесу. Карамурза и его сыновья тоже выскользнули из лап головорезов Вадбольского. Но многие жители не успели уйти, и над ними учинили зверскую расправу.
Утром в центре села появились виселицы. Погреба и подвалы превратились в застенки. Вадбольский предъявил жителям охваченного пожаром села ультиматум: немедленно к виселицам привести сто революционеров-керменистов, в течение трех часов сдать один миллион пудов хлеба, пятистам всадникам явиться на конях и сдать деникинцам пятьсот бурок…
Если бы жители села и захотели, то даже за три месяца не смогли бы выполнить требование Вадбольского. Ни бурок, ни хлеба не было, а всадники все ускакали с партизанами. Жители отказались выполнить ультиматум.
Тогда Вадбольский отдал приказ: всем покинуть свои дома, имущество оставить на месте, идти в сторону курганов. За невыполнение — расстрел и виселица.
Я хорошо помню, как шел за матерью на окраину села, с нами шли все жители — старые и молодые, люди были голодны, лил дождь, многие плакали. А сзади полыхало село. Горели дома, рушились кровли, кричала обезумевшая от страха скотина. Несколько дней и ночей провели жители села под открытым небом, а потом всем было приказано идти в селение Ардои.