Оба помолчали.
Демин, так же как все члены экипажа, любил командира и ничем не хотел его огорчить, наоборот, он своим приходом рассчитывал отвлечь его от неудачи. И не получилось. Кесаев находился в том состоянии, когда человеку хочется поделиться с кем-нибудь своими думами, выплеснуть из души осевшую там тоску, облегчить свое сердце. И он как можно мягче спросил командира:
— Говорите, детство припомнили? Я тоже часто вспоминаю себя маленьким, да, знаете, все как-то забывается с годами.
— Нет, друг мой, это забыть невозможно, — задумчиво произнес Кесаев. — В тысяча девятьсот девятнадцатом году мне еще и семи лет не было, а я уже испытал на себе деникинские пушки, видел пожары, пережил голод. Вот тут брат пишет…
И Кесаев протянул штурману исписанную мелким почерком тетрадочную страницу.
«Дорогой наш Астан!
Все родные шлют тебе большой привет и желают победы над врагом. Мы знаем, что на войне трудно, опасности кругом, но джигит всегда победителем возвращается домой.
Когда в 1919 году мы, дигорские партизаны, дрались против белобандитов, нам тоже доставалось. Однажды, это было ночью, стоял туман, твой отец сказал моему отцу: «Слушай, Карамурза, я сказал Астану, что ты поехал за конфетами и еще привезешь ему гармошку. Не мог же я сказать, что ты воюешь в партизанском отряде, что ты один из вожаков партии «Кермен»…»
Демин оторвал взгляд от письма и спросил Кесаева:
— Это что же за партия такая?
— Дядя Карамурза рассказывал, — начал Кесаев, — что это была партия революционных горцев. Она создавалась при участии Сергея Мироновича Кирова и его соратника— большевика Георгия Цаголова. Партия оформилась в тысяча девятьсот семнадцатом году. Ее ЦК и Военный Совет — штаб, словом, — находились в селении Христиановское.
Октябрьскую революцию эта партия приветствовала специальной телеграммой на имя Ленина. Горцы-осетины горячо одобряли победу рабочих и крестьян и давали клятву, что навечно становятся под знамена Октября.
— Интересно, а я не знал, — сказал Демин.
— Позднее керменисты влились в большевистскую партию и вместе со всеми боролись против контрреволюции на Кавказе. Тогда я этого тоже не знал, но хорошо помню, как дядя Карамурза и мой отец морочили мне голову то конфетами, то гармошкой. Помню такой случай. Как-то поздно вечером мой отец закинул мешок с хлебом за спину, взял винтовку, поцеловал меня и пошел к двери. А я возьми да спроси:
«Куда, папа?»
«Помочь надо дяде Карамурзе, много конфет тебе купил, один не донесет».
«Зачем тогда мешок набил и ружье берешь?»
«На дорогах разбойников много, пугать их ружьем буду».
«А хлеб?»
«Хлеб голодным отдам».
«Ну хорошо, — согласился я, — только смотри, гармошку не отдавай разбойникам».
Отец ушел, и я с нетерпением стал ждать его возвращения.
Когда же от грохота и воя снарядов затряслись стены нашего дома и черная собака вбежала в дом и забилась под кровать, а я в страхе уже хотел лезть в подпечье, мама начала проклинать всех разбойников на свете. Тут я понял, что отец мой и дядя Карамурза конфет мне не принесут. Мама ругала Шкуро, желала ему провалиться сквозь землю и сгореть в огне тысячу раз. Я, дрожа от страха, спросил ее:
«Мама, а кто такой Шкуро?»
«Бандит… Он всех убивает, даже детей».
Последние слова нагнали на меня особенный страх. Потом пронзительно закричала Налмус, жена дяди Карамурзы: «Аллах, несчастье с моими детьми!» — и подхватила меня на руки. Мать схватила девочек и под разрывами снарядов побежала в погреб. Там было тихо. Мама и Налмус говорили, что все мужчины селения взяли в руки винтовки и бьют бандитов, гонят их. В погребе мы просидели всю ночь, а на рассвете пришел отец и всех нас повел домой, рассказывая, как они разогнали разбойников…
— Ты лучше письмо читай, — проговорил Кесаев, — в нем о тех же временах вспоминает брат Алексей, сын Карамурзы.
Демин, внимательно слушавший рассказ своего друга и командира корабля, снова углубился в письмо.
«Послушай старого солдата и всегда помни, Астап, что в бою самое главное смекалка, храбрость, быстрота. Помню я, захватили бандиты Шкуро соседнее большое селение Ардон и решили с ходу овладеть Христиановским. Но наши джигиты, подпустив их к своим окопам па близкое расстояние, дали такой бой, что снег почернел от вражеской крови, а поле было усеяно их трупами.
Горец Дзабе Бердиев был у нас, помнится, старейшим, он еще в турецкую войну 1877 года получил закалку. Так что, ты думаешь, он сделал? Он получше укрылся за каменной стеной на окраине села, пробил дыру в стене и как опытный снайпер бил по врагу из старинного кремневого ружья. Врагов положил уйму, пока они не ранили его, но и раненый Дзабе продолжал стрелять. В ту ночь шкуровцы едва унесли ноги и свои волчьи папахи. А на другой день эти шакалы получили подкрепление и снова двинулись на наше село. Вот тут нам наша смекалка и помогла. Ночью мы оставили окопы и закрепились в селе. А бандиты думали, что мы разбежались, и с криком и гиканьем влетели на улицы. Тут-то и началось. Застрочили пулеметы, из каждой калитки били из винтовок стрелки, колья, камни, лопаты обрушивались на головы беляков. Вражьи кони натыкались на перевернутые бороны, падали, давили всадников. Потом на помощь нам подоспел ардонский отряд партизан, и враг бежал из села. Те, кому из врагов удалось спастись, наверное, на всю жизнь запомнили этот бой…