— Так чего? — Выскоблил ложкой розетку с остатками меда, — кларнет будете пробовать?
Егор Исаевич чмокнув, хотел было что-то ответить, Антоха, опережая его, сложил половинки кларнета, вставил клювообразный мундштук, сунул инструмент ему в руки:
— Вот трости нет только.
— Гренадерское дерево, — сказал сбитый с толку хозяин, — фирма и вправду «Вурлитцер». Ну-ну!
Антоха напомнил:
— Вот только трости нет.
Егор Исаевич прошел к туалетному столику, покряхтывая, опустился на низенькую табуреточку, вытянул ящик, извлек с десяток светло-желтых пластин размером с пол-пальца. Точным движением взрезав одну — след взреза как ноготь, — подправил остро отточенным скальпелем, подскоблил и сдул пыль, вставил под хомуток, подтянул.
— На!
— Я не умею! — ответил Антоха.
— А продаешь, — словно бы упрекнул. И приладил кларнет на большой палец руки. У Антохи внутри что-то дрогнуло.
— А продаешь, — повторил укоризненно, и, быстро лизнув трость, взял мундштук в рот. Антоха собрался было что-нибудь брякнуть по этому поводу, но Егор Исаевич нежно подул.
Раздался тихий печальный звук, который можно было сравнить только с посвистом ветра в заброшенном доме.
И сердце внезапно заныло.
— Видишь ли, арфы у него нет, — буркнул хозяин и снова подул. — Да, — сказал, вынимая кларнет изо рта, — редкая штучка. Строя «до»!
Шевельнулась тревога: а правильно делает, что продает?
Егор Исаевич заиграл. Антоха и всегда был чувствителен к музыке, а тут, когда комнату будто наводнили ручьи, когда птицы будто запели свои прекрасные беззаботные песни, когда будто закапали капли дождя, разнося живительный запах озона, вовсе расклеился. Такое чувство возникло, словно раскрывается сердце. Зачем, зачем я все это затеял? — пришла позорная мысль.
И в этот момент незащищенное сердце его накрыла сзади мрачная тень.
— Пришел, значит! — голос сзади был тихим, но непреклонным.
И кларнет, умолкая, пронзительно пискнул.
— Значит, явился!
Антоха чуть было не рванулся. Чуть было не кинулся прочь.
— Этот кикс, — забормотал быстро Егор Исаевич, — этот писк, он случается от передувания…
— Кларнет, значит, пришел продавать, — сзади сказали, и Антоха узнал Мазуркевича.
— Кикс режет слух, он выше нужного звука на дуодециму, — отчего-то все бормотал этот Исаевич:
— Отцовский, значит, кларнет продавать. Дуодецима! — голос Мазуркевича был сжат, как пружина.
— Дуодецима — это октава плюс квинта! — не унимался хозяин. — Если б октава, так бы не резало…
«Ба, Петр Петрович! — вот как надо бы было ответствовать. — Какими судьбами?»
Но злость душила Антоху. Почему-то больше всего задело, что Мазуркевич выслеживал. Это ведь он поднимался на лифте! Это он прятался! Это к нему выходил посоветоваться предатель Исаевич! Обернулся и яростно вперился в неуемного детектива.
Но не успел начать первым. Мазуркевич словно стал другим человеком. Быстрым и цепким.
— Что? Что? — быстро, первым вскричал. И подхватил стул, бросил его под себя, оседлал, приблизил к Антохе лицо. — Кто прятал кларнет? От тебя прятали? Под мусорной урной? Зачем?