Пошел Федька к Дашке. Хотел по дороге дать пендаля дачнику, да тот завозится, забарахтался на траве. Хоть и на четвереньках, а задал стрекача!
Идет Федька бить Дашку, да глянул: а хороша баба! Телом ядрена, Кожа бела, сиси тяжелые под рубахой мотаются.
Идет Федька к Дашке и не знает, чего толком хочется.
Вострит кулаки, но злость уже не так душит его. И дверь нараспашку, а там — видит — постель широкая, мягкая.
— Ты, стер-рьва, рожи корчила пухлому?
— Господи-святы! — ахнула Дашка, — что такое городишь?
Ткнул Федька Дашку в живот — не зло ткнул, больше так, для порядка. Да тут дети откуда-то. Во-первых, сын дачников. И хотя встал в стороне, серым столбом, но как зацепа в глазу.
Во-вторых, Ленька. Ленька — с доской. На отца и с доской!
В-третьих, Сашок. От горшка два вершка, а туда же тычет лопаткой.
— Брысь, Ленька! — крикнул двенадцатилетнему.
А Сашка — осторожненько — отодвигает ногой:
— Подальше, подальше, Санек! Оттыди!
Но стер-рьва Дашка!.. Рука у Дашки рабочая, огребла сверху — череп эхом отгукнулся. Злость по глазам хлестанула, стал Федька бить Дашку. Руку ей вывернул, к земле пониже пригнул и по морде, по морде!
— Так-то, стер-рьва, сынов воспитуешь!
Подогнулись у Дашки колени, лицо отворачивает, сыну кричит:
— Гвоздем ему, Ленечка! По лапе, по лапе!
Как коготь торчит гвоздок из доски. Прицелился Ленька — попал! Рубаху рванул, пыснула кровь.
Однако папане все нипочем. И здоров же, бугай! Стал Ленька целить еще.
— А ты чё стоишь? — дачного сына Дашка зовет. — Чё прохлаждаешься?
Серой тенью маячит дачников сын, а лицо Дашки совсем уж в земле. Гнет руку ей Федька, как рычагом управляет Дашкиной толстой рукой: пожри, погрызи черноземчика!
— Камень, камень возьми! — хрипит Дашка дачному сыну: на кого ж и надеяться — выше Леньки на полголовы!
Зашарил длинный в траве, да тут дачница оклемалась, кинулась сыну наперерез:
— Уходи! Уходи! Уходи!
Изловчился Федька — и дачнице по затылку. Вот на кого кулак чешется, эх-х, хорошо!
Однако руку Дашкину выпустил из-за этой гадюки. Вывернулась Дашка и ногой ему в пах. Да сбила с ног, да навалилась всеми восемьюдесятью килограммами, да давай кулаками тузить.
И Ленька опять же. Подскочит, ударит ребром доски — по тому месту, где кость брючику ограняет — отскочит! Доска тяжела ему, двумя руками ее поднимает, — и ну отца по ноге, ну по ноге! Нога так и дергается, так и подпрыгивает.
Ребром-то куда сподручнее, чем если гвоздем: от гвоздя только кровь, а что от нее?
Лицо Дашкино от грязи черно, из глаз течет, из носа течет, плечом утирается, а только сидит на муже верхом и колотит, колотит, колотит…
Дачник, слава те, объявился. Рядом встал. В тапочках.
И дачница сидит, очумело качается.