Какие знакомые, какие далекие голоса! А в легких — не воздух, а плавкий, горячий гудрон. Невозможно дышать.
— Эти ковры!.. Невозможно дышать! Вот оно от чего затемнение в легких: ковры! Дорогие, престижные, полные зловредных микробов!.. Вы — мещанка, Екатерина Перфильевна!
— Я?
Я — птица с обожженными легкими. Я задыхаюсь. Кто запустил меня в чан?
— Вы запустили болезнь Ивана Петровича! Пользовались им как, как… ковродобытчиком! Как… Как…
— Мужчиной? — чей это голос? Катюши? — Уж фи!
Фи! Вздорное, обидное «фи» спугнуло кота. Метнулся, исчез. И асфальта в легких как ни бывало.
Очнулся… Иван Петрович очнулся, но проявил хитрость: вслушался в перепалку, не раскрывая глаза.
— Это низко это гадко, это ваше ехидное «фи»! — кричала возбужденная Сашенька. — Весь ход ваших мыслей изобличает вас!
— Изобличает? Но в чем? — мелко смеялась сорокалетняя женщина. — Не в том ли, что я пользовалась им как мужчиной? — и вдруг, испытующе посмотрев на соперницу: — Да уж вы ли… Уж ли не?..
— Вам показалось: я недостаточно опытна?
— Ой, не могу! — заливалась Екатерина Перфильевна.
— Так знайте же: не было дня, чтобы меня кто-нибудь не любил!
— Ой, держите меня!
— Не было дня, чтобы я не была влюблена!
— Бедняжка! — умирала от смеха Екатерина Перфильевна.
Но тут Иван Петрович вздохнул. Чуткое ухо жены мгновенно откликнулось. Она замолчала. Иван Петрович снова вздохнул.
— Да, влюблена! — воскликнула пылкая Сашенька. — Но ради науки, ради… если хотите, Ивана Петровича я отринула…
— Сашенька! — Иван Петрович намеренно обратился к своей аспирантке, именно к ней. — Поясните же, что со мной!
И это обращение, этот взгляд на соперницу подействовали на Екатерину Перфильевну как кипяток. До этого все было не так уж опасно (она так считала). Теперь же… Отважная женщина, она смело рванулась навстречу опасности.
— Так что вы хотите? Или — кого вы хотите? Уж не Ивана ль Петровича? (Муж-предатель молчал… и подлая аспирантка молчала.) Так берите! — в сердцах воскликнула Екатерина Перфильевна. — Раз ради науки — не жалко! Немедленно!
Сашенька не упустила возможности расставить точки над «i»:
— Значит, отдаете Ивана Петровича? — сладко спросила.
— Забирайте! — повторила Екатерина Перфильевна, оскорбленная насмерть. И, примирившись: — Если поднимете…
— Я?
— Если поднимете!..
С неожиданной ловкостью Сашенька кинулась к постели больного. Как ни прятался, как ни барахтался Иван Петрович, упрямая аспирантка его выскребла, завернула в одеяло, как в кокон, и легко подняла, шепнув чуть погромче, чем если бы намеревалась поберечь свои слова в тайне:
— Милый Иван Петрович, я сохраню вас для священной пауки!
— Продукты хранят в холодильнике! — пошутила (явно некстати) Екатерина Перфильевна.
Ах, как некстати она пошутила!