Они простились с матерью и отцом, пожелав им спокойной ночи, и ушли в его комнату.
И, едва прикрыв дверь, сразу поцеловались.
— Ну, мы осмелели, — со смехом сказала Тоня. — Вроде бы получили родительское благословение. Можем теперь, не боясь, целоваться с тобой в темноте. Хоть всю ночь, до утра.
— А ты оставайся…
— Нет, надо идти домой. Отец и так все ворчит, что я убегаю к тебе на свидания, а не готовлюсь в институт. Знаешь, вчера он спросил, не собираюсь ли я, не дай бог, выйти замуж.
— Что ты ответила?
— Ну какой ты любопытный. Что надо, то и ответила. А пока я еще не твоя жена, а папина дочь и должна его слушаться. Надо, мой милый, надо, — тихо засмеялась она, — пока я не дома, отец не уснет.
Они оделись и поехали к ней. Было поздно, лил дождь.
В переулке, где жила Тоня, фонари уже не горели. Не было света и в окнах ее квартиры.
— Ах, да, — вспомнила Тоня, — отец говорил, что утром уедет на дачу — там нужно сделать какой-то ремонт. Поэтому рано лег спать.
Она достала из сумки ключи.
— Ну, и я пойду, Дима. Так устала, весь день на ногах. Зато завтра я буду спать до обеда. Приходи ко мне часа в три. Сходим куда-нибудь, потанцуем — да?
— Да, — сказал он, прощаясь…
На рассвете, сквозь сон, он услышал, как звякнул в прихожей короткий звонок: шофер пришел за отцом. Послышались тихие голоса, негромко щелкнул замок, и все стихло, — отец уехал в командировку. А он опять крепко уснул, в воскресенье он мог отоспаться, да и Тоня ждала его только днем.
И он еще спал, было раннее утро, когда вдруг она позвонила сама:
— Проснись, это я! Ты знаешь, отец еще с вечера уехал на дачу, а мы-то решили, что он уже спит. Я как вошла вчера в дом, зажгла свет и увидела на столе его записку, то сразу подумала…
— О чем? — спросил он.
— Так тебе все и скажи, — засмеялась она. — Послушай, а тебе не хочется съездить на дачу? Отец там затеял ремонт и просит ему кое-что привезти, — ну, краску, гвозди. Он все взять не смог. Хочешь, поедем вместе? А к обеду вернемся. Погода хорошая, я уже собралась. Ну, согласен?
— Уже одеваюсь!
Он быстро побрился, позавтракал, сказал матери, что вернется с Тоней к обеду, и поехал на Ярославский вокзал.
Тоня ждала его у билетных касс. Она была в брюках и куртке, с увесистым рюкзаком. Баженов взял рюкзак, и они торопясь пошли на перрон, — поезд уже отходил.
Ехали долго, более часа. Мелькали дачи, платформы, сады, на откосах дороги желтели березы. День был солнечный и сухой, однако холодный.
Сойдя на дачной платформе, уже по-осеннему безлюдной и тихой, они миновали деревянный вокзальчик, стоявший под старыми липами, и вышли в поле, на пыльный проселок.
Пустынное поле, желтое от стерни, просторно лежало под синим, высоким небом. Было тихо, светло и покойно.
За полем темнела сосновая рощица — дачный поселок. Туда и вела проселочная дорога.
В поселке, под соснами, было тенисто, пахло осенью, сырыми опавшими листьями, дымом костров. В садах дозревали яблоки.
Свернув в проулок, заросший травой, они подошли к деревянной калитке. За ветхим забором стоял домишко с верандой. За домом, в саду, за кустами смородины, виднелся какой-то сарайчик. Оттуда слышался звон пилы.
— Папа! — окликнула Тоня.
Звон затих, из-за сарая появился ее отец, с пилой в руках, в ватнике, в старой шляпе, натянутой на уши.
— А-а, наконец-то, — проворчал он, довольный. — Привет, молодежь. Гвозди привезли?