Тотчас за дверью все ожило, повеселело: успокоенно скрипнуло кресло, зашелестела газета и снова привычно забормотал телевизор.
— Кстати, — сказала она, утешая Баженова, — все равно мы в кино опоздали.
— Жаль, фильм хороший. А завтра?
— Нет, с утра я уеду на дачу. Обещала отцу подышать свежим воздухом. У меня есть отгул за дежурства, три дня.
— Целых три дня?
— Не огорчайтесь, вернусь. Я бы и вас пригласила, но на даче у нас запустение. Да и какая там дача — хибара, наследство от бабушки, того и гляди, вся развалится. И ехать туда далеко. Папа ездит, а я там за лето почти не была.
Они прошли на балкон, Баженов достал сигарету и закурил. С балкона был виден весь переулок. За домами всходила оранжевая луна. В небе над крышами светились яркие звезды.
Внизу, под балконом, был тополь, знакомый Баженову: там он стоял, ожидая ее.
— А я это знала, — сказала она. — Я знала, что вы где-то ждете меня. В метро ли, на улице, дома. Все шла и смотрела по сторонам. Неужели, думала, ошибаюсь? И у самого дома вдруг уловила, что вы — где-то рядом. Со мной так бывает.
— Как? — спросил он.
— Если кто-то думает обо мне, я это чувствую. Даже могу иногда угадать, что он подумал. Это как-то само собой, не объяснишь. Я даже знала, что́ будет сегодня: что вы найдете меня. Иногда я знаю и это — то, что будет со мной.
— А с нами? — спросил он. — Что будет с нами, вы знаете?
Она вслушалась в эти слова и пытливо прищурилась: в самом деле всмотрелась в ту даль, где им быть; и, увидев там нечто, доступное ей, удивленно сказала:
— С нами? Все будет. Все!
Конечно, он знал: это только игра. И все же сразу в это поверил, в то, что у них будет все…
С дачи она вернулась уже через день и сразу, с вокзала, позвонила ему.
— А я удрала к тебе. Ну и будет мне от отца!
С того дня они больше не расставались. И было все, почти все: дожди, от которых они укрывались в полумраке подъездов, и шепот, и долгие провожания, и бледная темнота кинозалов, где им не верилось в то, что на свете, хотя бы однажды, хотя бы на киноэкране, случалась такая любовь, как у них.
Да, было все, почти все. А остальное в их жизни — бег дней, повседневность, работа, друзья и подружки, понедельники и субботы, — это все отступило куда-то, поблекло, слилось и осталось лишь тем полотном, на котором они рисовали себе бесконечные, яркие, живые узоры той жизни, что для них вся еще впереди.
Так минуло лето, пришла и осень.
Однажды, в субботний вечер, он ждал ее около клиники. Было дождливо, в мокром асфальте все ярче блестели уличные огни.
Наконец она появилась: в плаще, с сумкой, заметно уставшая после дежурства, и все же легкая, быстрая, вся какая-то очень счастливая.
Он сказал ей об этом, и она засмеялась:
— Для полного счастья мне бы где-нибудь в теплом углу чашку крепкого кофе.
— Так мало? Идем!
Увы, но в дождливый, холодный вечер, к тому же в субботу, попасть в теплый угол, в кафе, оказалось не так-то легко, всюду было уже переполнено.
— А знаешь, — сказал он, — идем-ка ко мне.
— К тебе домой?
— Ведь ты у меня еще не была.
— Но я в таком виде, с дежурства. Что подумают обо мне твои родители?