Уже смеркалось, солнце зашло, начинало темнеть. В доме засветились окна. Потом вышла Тоня и набрала из колодца ведро воды.
— Тебе темно, Дима? — спросила она и, возвращаясь в дом, где-то там щелкнула выключателем.
На столбе у сарая вспыхнула лампочка, стало светлей. Теперь можно было и не спешить, и Баженов стал тщательно подгонять доски.
Увлекшись работой, он не заметил, как минул час и другой, — а Тоня его не торопила, — и когда все закончил и пошел к дому, то было совсем темно. Из нижних окон свет падал на елку, которая росла около дома. Слабый, едва различимый свет теплился и наверху, в полукруглом окне мезонина, в Тониной комнатке.
Он вошел в сени. Дверь в комнату с жарко натопленной печью стояла распахнутой, и в сенях было тепло. В комнате на горячей плите кипел чайник. Баженов подхватил его и отставил в сторонку. Снял куртку, прислушался. В доме была тишина.
— Тоня! — окликнул он.
Она не отозвалась. Баженов вспомнил свет в ее комнате и, выйдя в сени, поднялся по узкой, скрипучей лестнице.
В комнатке под крышей горела свеча, в ней все изменилось, стало чистым и прибранным. На вымытых досках пола лежал коврик. В углу сияло до блеска протертое зеркало. Стоял слабый запах духов и каких-то сухих трав.
Диван был покрыт пледом, и на нем, уткнувшись в подушку, лежала Тоня. Казалось, она дремала. Услышав шаги Баженова, она шевельнулась. Он сел к ней на диван.
— Спишь?
— Сплю.
— А что ты видишь во сне?
— Красивое белое платье, которое я надену на свадьбу.
— Приятный сон, но надо уже просыпаться. Надо бежать на электричку.
— Не хочу просыпаться, не хочу никуда бежать.
— А если мы опоздаем?
— Ну и пусть, — шепнула она. — Ой какие у тебя холодные руки, дай, я их согрею. И губы холодные… Бедненький мой, холодный и голодный, ты по моей вине остался без маминого обеда. Ну идем вниз, я тебя покормлю.
Они спустились и сели за стол. Было тепло, в печке горел огонь. Они ели жареную картошку и пили чай. Потом Тоня спросила:
— Ты сыт?
— Сыт, пригрелся, и даже не хочется уходить.
Она как-то рассеянно улыбнулась:
— А зачем нам уходить? Нам и тут хорошо. Правда?
Сначала он не уловил, что́ таилось в ее словах, и с улыбкой ответил:
— Тут у нас рай в шалаше.
Тоня, взглянув на него, помолчала.
— Ты знаешь, — сказала она, — вот закрываю глаза, и опять все вокруг, словно в детстве: вечер, теплая печь, капли дождя за окном. Тут все свое, даже стены. Слышишь, как тихо? Свой дом, мы одни, и ни души вокруг. И никто к нам не войдет… — Она вдруг замолчала.
Но он уже понял и весь замер, боясь в это верить. Она уловила, что он догадался, и взглянула открыто, уже не таясь:
— А рано утром уедем домой.
— Ну если так все сложилось… — сказал он в смятении и почему-то спросил: — А твой отец? Он будет ждать тебя.
— Он же знает, где я и с кем.