Оставшись одни, они долго сидели и пили чай. Время у них еще было, и Тоня спросила:
— Хочешь, я покажу тебе свою комнату?
Из холодных сеней наверх вела узкая и скрипучая лестница. От нее пахло высохшим деревом. А комнатка под крышей, со скошенным потолком и полукруглым оконцем, казалась заброшенной. Обои потрескались, зеркало на стене запылилось, диван был покрыт пожелтевшими газетами. Из вазы, стоявшей на столике, торчали засохшие васильки.
Тоня огляделась и провела пальцем по запыленной столешнице.
— Надо бы прибрать и проветрить, — сказала она. — Ты не удивляйся, с тех пор как не стало мамы, я тут почти не бываю: одной мне одиноко.
Она откинула занавеску и распахнула окно. Повеяло хвоей и холодом. В окно были видны сосны, за ними лежало поле, желтое от стерни, и тянулся знакомый пыльный проселок. Еще подальше, за полем, виднелись вокзальчик и столбы железной дороги, уходящие вдаль.
А под самым окном росла ель и пламенели на клумбе большие и яркие алые астры.
— Любимые мамины цветы, — с грустью сказала Тоня. — Ее нет, но астры цветут.
За окном догорал закат, день угасал. Постояв у окна, они сошли вниз по скрипучей, расшатанной лестнице. Тоня стала укладывать рюкзак, а Баженов оделся и, закурив сигарету, вышел из дома.
Поодаль от крыльца неярко горел костерок. У огня стоял Тонин отец, весь в своих думах, и рассеянно бросал в костер сухие веточки.
— Вы уже все закончили? — спросил Баженов.
— Нет, устал и замерз. Да и кости ломит — к дождю, может быть.
— Да, — согласился Баженов, — у отца моего к непогоде все раны болят.
— Он ранен был?
— Еще бы, прошел всю войну.
— В пехоте?
— Нет, в артиллерии.
— А-а, — глухо протянул Илья Николаевич и, кажется, хотел что-то сказать Баженову.
Но не успел: на крыльцо вышла Тоня, готовая в путь, в куртке и с рюкзаком, и, взглянув на отца, сразу заметила в нем перемену.
— Папа, тебе нездоровится? Ты очень бледный. Может быть, простудился?
— Может быть, — вяло ответил Илья Николаевич.
— Ну вот, доработался, — рассердилась она. — Я же говорила тебе, не увлекайся, тут сыро и холодно. Хватит тебе работать, едем с нами домой, выпьешь чаю с малиной.
— Уехал бы, — сказал он устало, — да надо доделать крышу: дождь пойдет.
— Далась тебе эта крыша! Здоровье дороже.
— Да что тут спорить, — вмешался будущий зять. — Я останусь на час и все сделаю.
— Ну конечно, папа, он сделает, не беспокойся. Все равно на обед мы уже опоздали. А к ужину будем.
Отец зябко потянулся к огню.
— В самом деле, поеду, пожалуй, — пробормотал он.
— Тогда иди собирайся, успеешь на электричку…
Отец уехал. И, проводив его до калитки, Тоня вернулась в дом, а Баженов опять полез на крышу. Там все было так, как он оставлял: гвозди, доски и молоток. Взяв молоток, он с силой вогнал первый гвоздь — торопился закончить все засветло.