Взлет против ветра: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Баталов, любовавшийся красками ночного аэродрома, медленно повернулся в сторону руководителя полетов. На своем веку он пережил десятки аварийных ситуаций. У него был свой метод общения с летчиками, попавшими в беду. Прежде всего он не сразу вмешивался в их действия. Получив с борта тревожное сообщение, он давал летчику время для самостоятельной оценки создавшегося положения. Если же аварийная обстановка усложнялась, он брал микрофон и говорил коротко, сжато. Сильным пилотам только подсказывал. На молодых и малоопытных летчиков^ в чьих волевых качествах сомневался, кричал и даже грозил суровыми взысканиями. И это тоже давало свои плоды. Генеральский бас выводил таких из шокового состояния, возвращал к суровой действительности. И растерявшийся начинал верить в свои силы, в нем как бы пробуждалось второе дыхание. Его голос звучал по радио уже гораздо тверже. Убедившись, что попавший в беду вышел из панического состояния, Баталов становился совсем другим. В его голосе утихали грозные ноты, и, вместо обещаний «взгреть», «загнать за Можай», послать туда, куда даже бесшабашный Макар телят не гонял, генерал подсказывал самым что ни на есть ласковым голосом: «Милок, ты ручку на себя резко не рви, ты ею плавно, плавно, а педалями и того нежнее. Она выйдет из неуправляемого разворота, вот увидишь, выйдет, родной». И она действительно выходила, эта попавшая в беду машина, и позднее многое переживший летчик с преувеличенной лихостью говорил своий дружкам: «Ну и батя у нас, с таким до ста лет пролетаешь и не соскучишься. У меня мурашки по спине, а он как гаркнет: «В трибунал отправлю, если зевать будешь! У кого голова на плечах — у тебя или у самолета? Кто кем командует?» Его, по-моему, даже машина испугалась и легонько, легонько вышла из штопора».

«У двести двадцать первого еще большой запас высоты, еще есть время побарахтаться», — подумал спокойно Баталов и стал выжидать. , Снова захлебнулся динамик искаженным голосом:

— Я — двести двадцать первый. Турбина не запускается.

— Пусть пока сам выкручивается, — буркнул Баталов и не заметил, что руководитель полетов и Клепиков словно по команде отвели глаза. Томительная пауза повисла на командном пункте, пока не разрядилась новой фразой из динамика:

— Говорит двести двадцать первый. Запустить двигатель не могу. Предпринимаю новую попытку. Жду указаний.

— Кто там у вас двести двадцать первый? — мрачно спросил Баталов. Руководитель полетов отвернулся, а Клепиков стал водить, зачем-то вверх и вниз «молнию» на своей летной курточке.

— Вы что, оглохли? — рассердился Антон Федосеевич. — Или фамилии своих летчиков позабывали? Я спрашиваю, кто двести двадцать первый?

Клепиков поднял на него выцветшие глаза.

— Двести двадцать первый — это лейтенант Баталов. Ваш сын, товарищ командующий.

Он произнес это тихо, а генералу показалось, будто фразу эту повторила целая сотня динамиков,, «Проклятый склеротик, — выругал он себя. — Как же ты не обратил внимания на блуждающие глаза руководителя полетов и окаменевшее лицо Клепикова». Где-то глубокоглубоко под летним светлым кителем шевельнулась острая боль. «Только бы не это, — пронеслось у него в сознании, — только бы не на глазах у подчиненных».

В трудные минуты Антон Федосеевич умел быстро брать себя в руки. Комок разрастался, теснил грудь,, колол. Левая рука немела, становилась бессильной. В таких случаях врачи рекомендовали лежать на спине и пить лекарства, предписанные ими. «Это ерунда, — подумал Баталов, — выдержу и стоя. Лишь бы они не заметили, что у меня перед глазами все кружится». Мысли оцепенели, и вдруг одна из них прорвалась, оттеснив все другие. «Аркашка, сын!» — пронеслось в голове. Только сейчас дошла до него страшная реальность случившегося. Там, уже не на такой большой высоте от земли, его родной сын, в сущности, еще очень неопытный летчик, вел борьбу за жизнь самолета и за свою юную жизнь. И эта борьба была смертельной. Правда, погибнуть могла только одна машина,а он, ее пилотировавший, еще имел возможность воспользоваться катапультным устройством.

— Запросите, что там делается сейчас, — хрипло сказал Антон Федосеевич Клепикову. Спазма уже прошла, и он полностью овладел собой. Он снова был командующим, генералом, летчиком, грубоватым волевым человеком, каким был всю жизнь, и в особенности в те минуты, когда приходилось решать самое трудное и опасное. Клепиков даже удивился, каким внешне равнодушным голосом произнес Антон Федосеевич эти слова. Мелкие капельки пота покрыли лицо командующего. Он достал из кармана платок, медленно его развернул, стер их. Мучительно продолжал оценивать обстановку. Он знал,что должен делать сейчас его сын: на этом самолете летчик, попавший в подобное положение, мог продолжать попытки запустить двигатель до высоты в две тысячи метров и лишь на этой высоте катапультироваться. Но он не знал, а вернее, не был убежден в другой: по силам ли это Аркадию? Справится ли тогда его сын? В сущности, он же еще цыпленок. Слишком велика доля риска. Ожил динамик, и сквозь глухой треск помех донесся с гибнущего самолета голос сына, голос последнего родного ему на этой большой земле человека:

—- Я — двести двадцать первый. Я — двести двадцать первый. Двигатель не запускается. Высота продолжает падать.

— Микрофон! — рявкнул Баталов и резким движением взял у опешившего руководителя полетов переговорную трубку на длинном витом шнуре. — Аркашка! — почти простонал генерал, и это горькое восклицание услышали все в притихшем вместительном зале. У генерала, видавшего на своем веку десятки смертей, кровь застыла при одной мысли, что пройдут считанные минуты — и его единственный сын врежется в землю на неуправляемом истребителе и сгорит в кромешной ночной тьме. Рука Антона Федосеевича жестко сжала микрофон. И вдруг он почувствовал, что кровь отлила от висков и холодной решительностью наполнилось сознание.

— Двести двадцать первый, — каким-то ровным, металлически строгим голосом приказал командующий. — Слушай меня внимательно. Еще раз дай высоту и обстановку.

— Я — двести двадцать первый, — донеслось издалека. — Высота — шесть тысяч. Двигатель не запустился. Сделал все, что мог. Высота пять.

Баталов сурово свел брови, и все, находившиеся на командном пункте, услыхали его команду, прозвучавшую как выстрел:

— Я — «Ракета». Двести двадцать первый, приказываю немедленно катапультироваться.

Стало тихо-тихо. Метки целей подрагивали на экранах локаторов.

— Я — двести двадцать первый, — ответил наконец воздух. — Разрешите сделать еще попытку.

— Отставить! — почти крикнул Баталов-старший. — Немедленно выполняйте команду. Прием.

Снова несколько секунд напряженной тишины, и голос из далекой ночной темноты, голос человека, уставшего бороться:

— Я — двести двадцать первый. Приказ выполняю.

Несколько минут на командном пункте длилось молчание. Наконец Клепиков нарушил его тихим вопросом:

— Антон Федосеевич, а как же дальше?

— Как обычно, — обессиленно ответил генерал. — Две поисковые группы в предполагаемый район падения самолета. Оповестить командира соседней с вами части. С рассветом поднять на поиски три вертолета. Точка!

Но Аркадий нашелся гораздо раньше, чем успела отправиться в путь поисковая группа. Около часа, подавленные, почти в шоковом состоянии, сидели на командном пункте офицеры полка. Техники и механики на самолетных стоянках негромко обсуждали случившееся, на старте перестало мигать электрическое посадочное «Т», потому что уже некому было сигналить и некого ожидать. Клепиков нерешительно шепнул командующему:

— Отдыхать будете, Антон Федосеевич? Комната в гостинице уже приготовлена.

— Какой уж тут отдых, — глухо отказался командующий. — Здесь останусь. А ты домой, Михалыч.

Клепиков еще никак не успел выразить свое отношение к предложению генерала, как раздался телефонный звонок.