Взлет против ветра: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Верно, — почему-то с замешательством подтвердил Пушкарев.

— Ну так вот я тебя и хочу спросить. Высокая инспекция приедет и заинтересуется, а какое партийное поручение выполняет командующий? Что ты на это ответишь? Получается, никакого, и на протяжении нескольких лет. Боевых листков я не выпускаю, агитационную работу не веду, плакатов и лозунгов не пишу.

— Ах, ты вот о чем, — пришел в веселое настроение Пушкарев. — Нет, Антон Федосеевич, мы никогда не потребуем, чтобы ты выпускал боевые листки и заменял агитатора в эскадрилье. Есть у тебя партийное поручение. Одно — и самое высокое. Ты — командующий. Ты за небо над передними рубежами всего социалистического мира отвечаешь. Хочешь возразить, сказать, что за это небо отвечает у нас каждый, начиная от часового, стоящего у въезда в наш авиагородок, и кончая самим командующим? Верно, каждый отвечает. Но лишь у одного тебя объем ответственности такой огромный. Ты непосредственно за это отвечаешь перед народом, государством и партией.

Вспоминая сейчас об этом разговоре, Баталов думал о том самом, что Пушкарев назвал тогда периодическими партийными поручениями. Как это ни странно, но именно они, а не какие-нибудь оперативные или тактические деяния, связывали его всегда с огромной массой людей, носивших авиационную форму и делавших то самое дело, которым руководил он. И сейчас, глядя на ночной аэродром, ощущая четкий ритм его жизни, думал Баталов о высокой честности и трудолюбии всех, кто готовил к этим ночным полетам боевые машины или поднимал их в небо, руководил их выходом на ночную цель, как это делали окружающие его люди в авиационной форме, или ожидал их возвращения на земле, на остывших от ночной прохлады плитах рулежных дорожек.

Только один человек знал, что Баталов скоро расстанется с этим миром, — сам Баталов. Слишком трудными и бессонными становились ночи после тяжелых рабочих дней, слишком часто напоминало о себе утомленное сердце, которому бог знает сколько осталось еще стучать. Скоро он уйдет из этого бесконечно дорогого ему мира, мира открытых лиц и прямых сердец, больших скоростей и огромных перегрузок, длинных инверсионных душистых следов и ночных, загадочно мерцающих стартовых огней. Баталов уйдет, и тогда любой из ныне подвластных ему авиаторов, от юных сержантов и до седеющих уже полковников, может сказать: мы потеряли его одного, он же потерял нас всех. Да, такова жестокая логика существования.

Антон Федосеевич вздохнул и отошел от окна. Жизнь кипела и на земле и в воздухе. Командующий подошел к одному из экранов, стоя за спиной молоденького сержанта, долго следил за перемещениями пульсирующих точек — целей. Оглянувшись на мгновение назад и увидав за своей спиной не кого-нибудь, а самого командующего, сержант то ли пугливо, то ли уважительно попытался встать, но был немедленно остановлен сердитым голосом генерал-полковника:

— Вы разве забыли, молодой человек, что даже команда «смирно» в рабочем помещении не подается? А вы вскакиваете. Вам сейчас нет никакого дела, сколько генеральских звезд у меня на погонах. Работайте, дружок. У нас с вами сейчас только одна забота: чтобы все прошло хорошо.

— Да я ведь так, — смущенно пробормотал сержант.

Баталов похлопал его по спине, отходя от экрана, усмешливо подумал: «Ишь ты, воробышек! Действуют все-таки на таких малышей генеральские погоны. Сразу оробел и почувствовал себя не в своей тарелке».

Рабочая летная ночь была на командном пункте в полном разгаре. Одна из многих рабочих ночей. Динамик наводнял комнату голосами разной силы и разной окраски. Голоса летчиков, совершавших ночные полеты, и голоса людей, руководивших этими полетами с земли, перехлестывались в эфире. То требовательные, то просительные, то одобряющие, то критикующие, они совпадали в своем стремлении помочь летающему. Баталов снова подошел к окну, поглядел, как опустился на полосу очередной истребитель, вернувшийся из ночного полета. У Антона Федосеевича печально было на душе, потому что он уже знал то, чего еще никто не знал в штабе.

Самый большой медицинский начальник сказал ему несколько дней назад после очередного обследования:

— Дело идет к финишу, Антон Федосеевич. Каждый из нас все время работает потихоньку на износ, но далеко не каждому в своей жизни удается сделать столько, сколько вы сделали для наших ВВС в войну и после нее.

— Отпеваете? — мрачно перебил Баталов.

— Да нет, зачем же, — пожал плечами генерал медслужбы, — наоборот, воспеваю. Только совет один хочу дать. Если переживешь еще один приступ, как на прошлой неделе, сдавайся, Антон Федосеевич. Не испытывай судьбу свою, потому что больше приступа может и не быть.

— Значит, кефир, моторная лодка, удочки и преферанс?

— Зачем же такой убогий набор, Антон Федосеевич? — укоризненно заметил генерал медслужбы. — К этому можно прибавить поездки по стране, книги, работу над мемуарами.

— Ох уж это сердце! — невесело пошутил Баталов. — Того и гляди, писателем из-за него сделаешься.

...За спиной прозвучала серия новых команд.

— Запросите сто одиннадцатый.

И через минуту:

— Я — сто одиннадцатый. Цель атаковал. Возвращаюсь.

— А теперь сделайте так, чтобы заговорил двести двадцать первый. Мы его давно уже не запрашивали.

Несколько секунд, щелчок в наушниках — и короткая фраза:

— Двести двадцать первый не отвечает.

— А вы его поэнергичнее запросите.

— Он уже на третий запрос не отвечает.

— Сделайте четвертый.

— Сейчас.

Длительная пауза, и с высоты, приглушенный расстоянием, врывается искаженный помехами голос:

— Иду на заданной высоте. Я — двести двадцать первый. Я — двести двадцать первый. Стал двигатель. Пытаюсь запустить.