Взлет против ветра: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Баталов кивнул.

— Нет, эта Германия не для меня.

— Как знать, — неодобрительно заметил Баталов и выпил свою стопку, наблюдая за тем, с какой жадностью немец уплетает бутерброды. Покончив с ними, барон взял тонкой холеной рукой чашечку кофе, с наслаждением глотнул ароматную жидкость и прикрыл глаза тяжелыми, набрякшими от усталости веками.

— Кофе чудесный. Настоящий, кажется?

— Да. Не эрзац третьего рейха.

— Еще один глоток — и я готов идти даже на расстрел.

— О расстреле говорить повремените, — усмехнулся Антон Федосеевич и задумчиво посмотрел на седого, усталого летчика, на его безвольно повисшие Железные кресты. — Странный вы человек, фон Корнов. Никак не могу понять, почему в сорок первом, когда вам удалось бежать, вы не прикончили тяжело paненного конвоира? Даже рану ему перевязали. Надеюсь, этот эпизод остался в вашей памяти?

— О, герр Баталов,— встрепенулся фон Корнов. — Разве забывается такое? — Он поднес к глазам ладонь и сквозь расставленные пальцы поглядел на подполковника. — Этот мальчик остался жив?

— Остался жив.

— О, какое счастье! Увидит свою муттер, женится на красивой девушке. И сделает в жизни много такого, чего обесчещенный рыцарь червонного туза уже никогда не сделает.

— Да, но вы могли пырнуть его ножом, задушить, — волнуясь, проговорил Баталов.

Немец сделал протестующее движение и поднял руки.

— О! Что вы говорите!..— воскликнул он.— Если вы хотя бы немножко меня знали, вы бы ни за что не произнесли этих слов. Что же, по-вашему, я так сразу и родился в этом синем майорском мундире офицера гитлеровской армии? О нет. И у меня было детство, и колыбельная песня матери, и сказки, где добро побеждало зло. Я не собирался в детстве становиться истребителем. Настоял отец. Помню, я учился в школе пилотов, у нас загорелся сарай, а на крыше оказалась кошка. Мечется во все стороны и всюду натыкается на пламя. Мне так ее стало жаль, что даже глаза на секунду закрыл от боли. А другие гоготали как ни в чем не бывало. Вот тогда я и бросился за лестницей и спас эту кошку. У нас был очень строгий командир капитан Крамер. Он подошел и сказал: «Курсант фон Корнов. Вы действовали смело. Однако настоящий немец не должен вздрагивать при виде чужих страданий». Когда я увидел вашего раненого конвоира, я вспомнил историю с кошкой. Вероятно, я так и не стал настоящим немцем в понимании командира нашей курсантской группы капитана Крамера. Так разве с такими задатками я бы смог, как живодер, расправиться с бесчувственным вашим солдатом?! Нет, герр Баталов. Отто фон Корнов все-таки рыцарь. Я сражался против вас без животной ненависти к крови. Моя сфера была только небо и воздушный бой. В тот день, когда меня повезли на грузовой машине, в нас попала бомба. Меня оглушило и отбросило в сторону, засыпало землей и снегом. Но я сразу почувствовал, что жив и невредим, и быстро выбрался. Ваш солдат, который был за рулем, лежал мертвый, осыпанный стеклом, а конвоир без сознания стонал рядом. Я наклонился и увидел нежное, как у девушки, лицо. Он был совсем мальчик. Вся его грудь была залита кровью, а рядом валялся, как это у вас называется... индивидуальный перевязочный пакет.

— Да, такие пакеты выдают нашим солдатам, — подтвердил Баталов.

Немец согласно кивнул головой и допил кофе. По лицу его медленно растекся неяркий румянец.

— Я еще не принял решение, что делать, но пальцы уже как-то сами собой разматывали этот стерильный бинт и расстегивали на солдате гимнастерку. Когда-то в нашей эскадре среди пилотов я занял на соревнованиях лучшее место по оказанию первой помощи раненному в бою и знал много, как это... манипуляций. Солдат глухо стонал, потому что из раны хлестала кровь и маленький осколок торчал сверху. Выдернуть его не было большим трудом. Солдат на мгновение открыл глаза, и я увидел в них застывший ужас. Он, как и вы, очевидно, решил, что я готовлюсь его отправить на тот свет. А я всматривался в его лицо, видел родинку на левой скуле, пушок на бледных, ни разу не бритых щеках и думал, что когда-то его муттер целовала эту родинку, качая на руках своего киндера, пророчила ему много лет жизни. Когда я кончал эту маленькую операцию, мне в голову и пришла мысль переодеться в его платье. Сделал я все это быстро, а дальше помог великий русский язык, на котором говорили Пушкин, Толстой, Достоевский. Я стал пробираться к линии фронта, обращался к попутным машинам, и они меня подвозили. Под большим селом Середа, где стоял штаб дивизии, меня пустила переночевать крестьянка, у которой наши солдаты убили двух дочерей. Если бы она знала, кого пригрела, она бы ночью перерезала мне горло и была бы трижды права. А на следующий день я перешел линию фронта. В сумерках затесался в боевые порядки какой-то вашей оборонявшейся роты и, симулировав ранение, остался лежать на снегу, когда ваши отступали. Так я снова очутился у своих. А потом путь до Смоленска через захваченные города и села. Туда, оказывается, отвели на отдых нашу группу асов. Я тогда понял, что прав был этот ваш геркулес-командир, который хотел пустить в мою голову табуреткой. Под Вязьмой я увидел двух голых русских девушек, застреленных и облитых ледяной водой. Они лежали в кювете, и никто из проходящих наших солдат и офицеров не сделал попытки засыпать их тела хотя бы снегом. В Вязьме я заночевал у нашего коменданта, опознавшего меня по портрету в « Фелькишер Беобахтер». Вечером была приличная попойка, а на рассвете он меня разбудил с веселым хохотом. «Пожалуйста, поднимайтесь, господин барон. Сейчас мы поедем в одну деревеньку. Туда всего два километра». — «Зачем?» — спрашиваю я. «Да так, — отвечает комендант. — Надо совершить одну небольшую формальность, расстрелять десять Иванов».— «Они партизаны?» — «О нет. Это бабы, старики и подростки. Но они давали хлеб партизанам, и в целях профилактики их надо уничтожить. Чтобы тихо было в округе и немецкому мундиру лучше повиновались». Когда я решительно заявил, что не поеду, он нахмурился и злобно сказал: «Брезгаете, господин барон. Чистеньким хотите выглядеть, а всю черную работу на нас переложить». — «Расстреливать мирное население — это не черная работа, — возразил я,— это подлость». Комендант покачал головой и с откровенной ненавистью сказал: «Вот как! А как вы думаете, господин барон, что о вас скажет гестапо, узнав о такой точке зрения?» Они уехали, и через какой-нибудь час в ночной тиши прозвучали выстрелы. Но это не было самым страшным. Сутки спустя на одной из дорог я увидел огромную колонну военнопленных. Голодные, раздетые, страдающие от ветра и мороза. Кто-то закричал: «Москва не сдастся!» — и тотчас же раздались автоматные очереди. О, герр Баталов! — Тонкими пальцами фон Корнов сдавил свое горло, и плечи его задрожали. — Этот путь в Смоленск, куда на отдых была перебазирована наша особая группа асов, был для меня дорогой тяжелого прозрения. Розовая повязка упала с моих глаз, и я понял, что до сих пор воевал в лайковых перчатках, боясь прикоснуться к голой и страшной правде о фашистской армии на войне. Но что я мог поделать? В этой жестокой войне меня закружило, как щепку. Иногда хотелось врезаться на своем «сто девятом» в землю, но я гнал эту мысль, непонятно на что надеясь. Потом эта история с покушением на Гитлера. Не буду вам лгать, герр подполковник. Среди участников заговора я не был. Воли не хватило. В воздухе было все проще: увидел противника — атакуй и сбей. Вот какое назначение имперского аса. А на земле начинались душераздирающие противоречия. Оправдывал себя одним: я — фон Корнов, отпрыск древнего рода, рыцарь воздуха. Я принял присягу на верность великой Германии и честно ее выполняю. Один из моих друзей как-то намекнул о готовящемся заговоре. Я его никому не выдал, но к ним не пошел. Друга расстреляли, а меня за то, что был с ним близок, но ничего не сообщал никому о его намерениях, разжаловали в майоры, оставив гуманную возможность смыть кровью позорное пятно. — Фон Корнов нервно рассмеялся и вздохнул: — А теперь все к черту! Нет ни великой Германии, ни старого отца Бруно, ни моей Эльзы с двумя дочерьми. Они в Дрездене во время налета американских «летающих крепостей» погибли. И вот я стою перед вами униженный, опозоривший самого себя, готовый к самому суровому ответу. Даже к смерти.

Баталов пожал плечами, негромко проговорил:

— Меру наказания определяю вам не я. Я только могу сообщить свое мнение.

— Да что там ваше личное мнение, — вдруг взорвался немец, — очень я вас уважаю, герр подполковник, и как воздушного бойца, и как человека, но милости никакой не прошу. Потому что не достоин никакого снисхождения.

В числе сорока двух сбитых мною самолетов есть и советские. Значит, должен я отвечать перед вами по всей строгости. Да и зачем об этом говорить? Готов я к расстрелу, потому что и так уже труп.

Вечером на связном «Ли-2» барона отправили в штаб фронта. Поднявшись по лесенке, прежде чем исчезнуть в люке транспортника, он бледно улыбнулся и помахал рукой:

— Герр Баталов, прощайте. Теперь мы уже никогда не встретимся. Спасибо за доброе внимание и честное отношение.

...Прошло пятнадцать лет. В звании генерал-майора авиации Антон Федосеевич был назначен командующим авиацией Группы войск, части которой располагались на территории Германской Демократической Республики. Он приехал в гарнизон, где размещался штаб, вместе со своим адъютантом Тарасом Игнатьевичем Ста-роконем и, приняв дела, пошел осматривать особняк, из которого только что выехал его предшественник. Поднялся на второй этаж по винтообразной деревянной лестнице, отворил дверь в одну из комнат и ахнул. На стене висела большая фотография. У остроносого «мессершмитта», запрокинув голову, стоит фашистский летчик с Железными крестами на груди. Узкое волевое лицо. Глаза из миндалевидных гнезд полунасмешливо глядят в небо. Ошибки быть не могло. Фон Корнов в лучшие дни его карьеры!

— Откуда это? — спросил Баталов у одного из сопровождавших его офицероз, старожила этого гарнизона.

Тот удивленно расширил глаза:

— Вы про фотоснимок? На нем немецкий ас какой-то изображен. Барон из древнего рода. Я даже фамилию его слышал, да забыл. Говорят, у его предков было несколько родовых имений. И под Гамбургом, и под Дрезденом, и в Лейпциге. А здесь только особняк. Старый командующий рукой махнул и сказал: пусть остается. А вам не нравится, товарищ генерал? Может, к чертям все это повыбрасывать?

— Только попробуйте, — поднял руку Баталов.— Гвоздя чтобы не меняли в обстановке.

— Да неужели вам нравится эта стряпня? — показал майор размашистым жестом на картины и портреты. — Терпеть не могу помпезной прусской живописи. Вы посмотрйте, какие спесивые каменные подбородки и пустые глаза.

— Ладно, ладно, искусствовед, — проворчал генерал.— Всегда надо помнить, что искусство хорошо лишь в том случае, когда оно сообщает правду о своей эпохе.

И Баталов поселился в особняке. Часто, когда попадалась на глаза фотография барона фон Корнова, угрюмо думал: «Ну что, Отто? Вот тебе и реванш. Я вынужден обитать в твоем особняке, а ты неизвестно где». И в такие минуты Баталову даже несколько жалко становилось немецкого аса. «Черт побери! Ведь талантливейший летчик и неглупый человек! На какую бы светлую дорогу мог выбраться, если бы в свое время порвал с коричневой заразой!»