Точка бифуркации: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Утренний автобус номер двенадцать был проходящим и шёл полупустым. Во-первых, микрорайон заселился ещё не полностью, во‐вторых, большинство уезжало немного раньше на маршрутках. Конечная, а в моём случае начальная остановка автобуса находилась в более дальнем посёлке с благообразным названием Цветнополье, имевшем дурную репутацию. Я оплачивал проезд и садился на заднее сиденье у окна. Эти сиденья как раз и сделаны для таких, как я. Обычно их занимают студенты или школьники. Они на возвышении, и взрослым туда лезть неудобно. В общем, заднее сиденье оказывалось никому не нужным, кроме меня и ещё одной девчонки. Сначала я не обращал внимания, но она перемещалась этим маршрутом каждый будний день, сидя недалеко от меня. Трудно не заметить – примерно моего возраста, плюс-минус год. В девятом классе девчонки не было, иначе обратил бы внимание раньше. Я из интереса рассматривал её. Волосы тёмно-русые, до плеч, сквозь них пробивалось ухо, чуть заострённое, отдалённо напоминавшее эльфийское. Однажды я так и сказал. Не помню, каким был ответ.

Говорят, что большие глаза подкупают. Делают лицо детским, а это всем нравится. Не знаю, правда ли это, глаза я рассмотрел позже. Она большую часть поездки смотрела в окно, не отвлекаясь на меня. Овальное лицо с красивым высоким лбом, мягкими губами, ровным, чуть вздёрнутым носом можно было рассмотреть и в тот момент, когда автобус подъезжал, а я становился так, что оказывался у задней двери. Но глаза… У Мурзи глаза зеленоватые, миндальной формы, с крохотными морщинками в углах оттого, что она часто улыбается. У Вжик – карие, томные, чуть с поволокой, но небольшие, да она ещё и щурится, потому что у неё слабая близорукость, а очки не носит. Валеркины – светло-серые, будто выгоревшие на солнце. Когда я рассмотрел глаза этой девчонки, то они оказались большими и тёмными, обрамлёнными густыми ресницами. В них можно было увидеть отражение всего мира. Мне сложно подтвердить или опровергнуть аксиому больших глаз. Но что-то в этом есть.

Весь сентябрь она проездила в клетчатой штормовке, джинсах-резинках и с небольшим рюкзаком за спиной. Выходила через три остановки после того, как я входил.

Необходимости разговаривать у нас не было. Я, как мог, рассмотрел её, она наверняка – меня, каждое утро заходящего в салон автобуса через заднюю дверь. Я оплачивал проезд и садился неподалёку.

Своеобразный ритуал. Я сажусь в автобус, и мы три остановки едем вместе. Шесть минут. Каждое утро. В этом для меня было что-то интимное. И никому я об этом не рассказывал. С друзьями и без того было о чём поговорить.

Мурзя каждый день расписывала, как удирает от гопоты, устроившей импровизированную распивочную недалеко от её общаги. Она обрисовала это в таких красках, что мы с Валеркой несколько раз взялись провожать её до дверей, но ни одного гопаря так и не увидели. То ли они пугались нас, что смешно, то ли прервали свои алкооргии, что маловероятно, то ли Мурзя их выдумала. К последнему варианту мы и пришли.

Вжик ныла, как она скучает по лазурным пляжам Черногории и замкам Праги и как ей успел надоесть за две сентябрьские недели наш город. Мы с Валеркой утешали её, мол, ещё впереди богатые впечатлениями поездки. Она поволокла нас на выставку картин морской тематики, потом в кафе и там купила себе почти дюжину пирожных с нежно-голубым кремом, ела их, вздыхала и следила за тем, чтобы мы с Валеркой не переставали её утешать.

Сам Валерка углубился в философию алхимии. Пересказывал теории превращения металлов, истории об инициациях алхимиков и о вкладе философов-герметиков в науку. Мы втроём делали вид, что понимаем хотя бы треть из того, что Валерка излагал, кивали и старались не задавать лишних вопросов, потому что каждый вопрос, например о том, сколько сейчас времени, выливался в полуторачасовую лекцию, уже слышанную нами два дня назад.

На этом фоне рассказ о молчаливой незнакомке, сопровождающей меня в поездках каждый будний день, показался бы незначительным.

Тем временем наше пересечение в транспорте продолжалось. Точнее сказать, поездки были параллельные, мы пользовались одним автобусом, и только. В одну сторону и в одно время. Я мог бы уезжать и на маршрутке, но в таком случае нужно было бы выходить на несколько минут раньше. Или через пять минут ехала следующая. Но у меня есть особенность – пунктуальность. Выбираю время, когда мне удобно, и придерживаюсь его. Очень помогает. Например, в отличие от Янки, я никогда не опаздывал на тренировки. Поэтому, забираясь именно в этот автобус, я точно знал, что в школе буду за десять минут до звонка. Плюс-минус минута. За это время можно успеть приготовиться к уроку и узнать от Мурзи последние новости. В классе она сидела прямо за моей спиной.

В этом году я хотел сесть с Мурзей, но Ольга Александровна настояла, чтобы я сел с Варварой Евдокимовой. Моя соседка раньше училась в гуманитарном классе, была отличницей. В основном там были собраны балбесы, большей частью из общаги, и потому класс почти в полном составе ушёл в пэтэушки, а Варвара осталась. И её перевели к нам. Это даже не второстепенный герой, а лежащий на дороге камень. Люди о него запинаются, поэтому помнят и другим рассказывают. В своей компании мы прозвали Варвару Сфинксом. В основном из-за важно-серьёзного вида, который она делала всякий раз, когда рядом садился я. Привыкла быть первой в своём классе и в нашем начала постоянно тянуть руку и радовать ответами учителей. Глядя на то, как она гордо таращится на доску и ни разу глаза на меня не скосит, так и хотелось дёрнуть её за волосы, удерживала только совершенная несолидность поступка. Поэтому поболтать я постоянно оборачивался к Мурзе. Обидно, что Валерка сел с Вжик и они без проблем перешёптывались, особенно на уроках истории, в которой Валерка был дока. Мне же оставалось вертеться, привлекая к себе учительское внимание.

А пунктуальности в Варваре не было. Она утром то уже сидела за партой, то заходила со звонком, а несколько раз, на радость мне, вообще не пришла. Тогда на законных основаниях её место занимала Мурзя. Та приходила в школу рано, успевала каким-то образом собрать все сплетни и потом пересказывала их. Я бы не удивился, узнав о её платных информаторах в каждом классе и отдельных у памятника казачеству и на железной дороге. Вжик, напротив, залетала в класс после звонка, умудряясь обогнать учителя, тормозила о Валерку, шумно садилась на стул и швыряла сумку с учебниками на парту. Утром это можно было списать на то, что отец, который подвозил её, выезжал поздно, однако так было на каждом уроке. Вжик поясняла, что ей очень нравится тормозить о Валерку, тот протестовал, но вяло. В начале девятого класса мы с Валеркой ходили в школу вместе. Когда я переехал, он радостно сообщил, что теперь будет спать дольше. Но что-то в его внутренних часах от этого сбилось, и он начал просыпать первый урок. Кончилось тем, что его мать попросила по утрам заходить за Валерой. И я, как и раньше, стал подходить к его подъезду, он, сладко зевая, спускался, и мы вместе направлялись в школу.

Незнакомка из автобуса тоже оказалась пунктуальна, в течение сентября ни разу не пропустив поездку. В отличие от каменной Варвары, несколько раз поворачивалась ко мне, когда я уже совсем нагло на неё глазел. Я каждый раз в таких случаях мысленно бросал монетку и если бы выпал орёл, то сказал бы что-то типа: «Привет, мы тут каждый день ездим, давай познакомимся, меня зовут Тимофей». Но всякий раз в моём воображении монетка падала решкой, и я, улыбнувшись, отводил взгляд.

Необходимости в знакомстве не было. Жизнь уплотнилась. Тренировки стали постоянными и в выходные. Если время тренировок увеличивалось, то солнечного света становилось всё меньше. Не то чтобы я совсем терпеть не могу электрический свет, но жить на Крайнем Севере зимой не смог бы. Солнце мне ближе. Вот отец легко переносил отсутствие солнца на своих вахтах. И он даже бравировал этим, мол, он – человек темноты. И вообще моментально обгорал на даче, если хоть сколько-то побудет на свежем воздухе. Да что там, он с севера умудрялся приехать обгоревшим. В отличие от него, у меня каждое лето хороший равномерный загар.

С середины апреля по середину октября я помогал матери на даче. В выходные она с самого утра уезжала на своей «хёндай», как говорила, подготовить участок. Протапливала, если надо, печь, варила на обед суп с лапшой. Из пакетиков, но съедобный, если не перебарщивала с пряными травами. После тренировок на автобусе туда отправлялся и я, благо наш участок недалеко. Шесть остановок от нас, проездом как раз через Цветнополье, и транспорт ходит хорошо. Мама считала, что выращивать на даче морковку – пошлость и мещанство. Вместо этого она устроила опытный участок для своих дизайнерских идей. Например, мы покрыли дёрном крышу ящика под навоз и высадили там пряные травы для супа. Устроили в центре двора альпийскую горку с туями, карликовыми ивами и баданом, а вокруг дома росли всевозможные ампельные растения, начиная от лимонника и заканчивая двумя видами вьющихся роз. Хоть и высадили с южной стороны, розы постоянно подмерзали, а японскую айву и вишнёвое дерево в последнюю зиму погрызли мыши. Но мама не унывала: мы с отцом корчевали засохшие, взамен выписывались или покупались в окрестных питомниках новые растения, среди последних – японский клён, конский каштан и гуми. Вообще, у мамы хороший вкус, и она, на зависть соседям, всегда разбивала чудесные клумбы, обрамлённые газонами и декоративными кустарниками. Просто некоторые растения не имели шансов хоть немного вырасти в нашем климате, но мама пыталась. Мне нравилось на даче, там душисто и свежо, даже весной и осенью, когда нет цветов, а на газонной траве первый или последний снег. До самых сильных заморозков здесь витали ароматы левкоев, резеды, душистого табака и можжевельника. И пускай морковку приходилось покупать в магазине.

Когда домой возвращался отец, с матерью на дачу ехал он. Приглашали и меня, но чаще всего я отказывался. Двум близким людям полезно побыть одним, вместе попить на веранде тёплый чай, совместно убрать первую опавшую листву и просто поговорить. Мама садилась за руль, отец рядом, и они уезжали, а я отправлялся на тренировку. У отца машины в городе нет. Раньше была, но когда стал работать вахтами, то продал. Смысла держать её полгода в гараже, чтобы пару десятков раз проехаться по городу в оставшиеся полгода, не было. Отец не гордый – если мама не могла его подбросить до офиса, то ехал на маршрутке.

Когда родители уезжали на дачу, а я оставался в городе, то во второй половине выходных запихивал в рюкзак термос, шоколадный батончик и ехал куда-нибудь в центр. Там вылезал и пешком шёл обратно. На это уходило много времени – город большой. К тому же у нас нет нормальных тротуаров. Точнее, есть, но примерно один процент от общего числа дорог, так что будем считать, что нет. Это значит, что, если вас в дождливый день поместить в любую точку города, вы окажетесь в лучшем случае посреди грязищи, под которой слабо прощупывается асфальт. Вокруг – лужи. Это если не частный сектор. Но при рандомной телепортации в половине случаев вы попадёте именно туда, и я очень вам не завидую, потому что асфальта там никогда не было. Я в частный сектор не ходил. В общем, пешком быстро передвигаться в городе нельзя.

В конце сентября мы гуляли с Валеркой. Он не ахти какой спортсмен, разминочные круги на физкультуре для него испытание, но старался поспевать за мной, в разговорах забывая об усталости. В это время года темнело чуть раньше, чем мы добирались до Валеркиного дома. В свете фонарей мы быстрым шагом пересекали аллею с голыми клёнами, берёзами с редкими жёлтыми прядями листьев и усыпанными красными гроздьями ягод рябинами. Навстречу нам, подумать только, шла та самая девчонка из автобуса. Она была настолько погружена в себя, что, когда я неожиданно поздоровался, не обратила на это никакого внимания.

– Ты её знаешь? – спросил Валерка.

– По утрам мы ездим в одном автобусе, – признался я.

Впервые я заговорил о незнакомке.

– Ничего так, – хмыкнул Валерка, – но, похоже, ты не в её вкусе. Если бы хоть немножко нравился, она бы не прошла мимо, как будто ты пустое место. Вот, например, Мурзя поздоровалась бы.

– Мурзя – мой друг, – напомнил я.

– Здесь важная развилка нашего существования, – произнёс вдруг Валерка. – Был бы у неё к тебе хоть какой-то интерес, она обязательно ответила бы приветствием. Мы бы остановились и поговорили, а не подходили, как сейчас, к концу аллеи. Это называется точка бифуркации. Событие либо происходит, либо нет.

Тогда-то Валерка впервые рассказал мне о точке бифуркации, только я его плохо слушал. Мне было немного обидно, что, когда моя мысленная монетка упала орлом, это не оказало никакого влияния. Можно было и не подбрасывать.

– Итоговый выбор человека – либо смерть, либо жизнь, – закончил Валерка, когда мы подошли к его пятиэтажке. – Разумеется, мы всегда выбираем жизнь. Кроме самых редких случаев.

Мы попрощались, и я пошёл дальше один. Разумеется, Валерка был не прав. Нет, не в вопросах жизни и смерти, а в том, что это было поворотной точкой.

Октябрь

Когда октябрьским утром идёшь в школу, на улице уже горят фонари. Это коренное отличие от сентября. Ещё больше разброс погоды: сегодня плюс пятнадцать, а послезавтра пойдёт снег и в кедах ходить не климат.

У меня кроссовки осенние, тёплые, а вот у неё были всё те же летние с сеточкой. Я больше не здоровался и немного мстительно смотрел, как она пытается идти в такой легкомысленной обуви по снежной слякоти. Промочила ноги и простыла, и с неделю я ездил в автобусе один.