Когда он вернулся, я внезапно понял, что меня раздражало на задворках сознания. Едва я вошёл в дом, как начал по какой-то причине испытывать небольшой дискомфорт. Итак, Кима стоило призвать к честному ответу, поскольку в доме не было ковров, ни одного!
— Ким, а почему у тебя нет ковров?
— Они же собирают пыль. — Ким на секунду замер, затем как ни в чём ни бывало разложил на стеклянном столе стаканы, графин виски и стопку заполненных бумаг.
Я должен был сказать, чувак, да ты рехнулся! Ковры, ну надо же. Когда я представлял с тобой секс на полу, под нами должен был лежать ковёр, но ты всё испортил. Но, как последняя моральная подстилка, которой нравился этот парень, я кивнул в ответ. Словно сам избегал ковров и считал, что они собирали пыль, одним словом, был таким же ненормальным чудаком.
Мы начали работать, как в детективных кинофильмах. Я по распечаткам и скринам сложил полную картину передвижений Кристофера за несколько дней до убийства. Ким составил биографию врача, попавшего под наше подозрение, покопавшись в его профилях в социальных сетях. Он был среднестатистическим ньюйоркцем: хорошо одевался, ухаживал за собой, если и не ужинал в ресторанах, где на входе выдавали пиджак, но наверняка имел амбиции. Обладал добрым взглядом и не натянутой улыбкой. Хотя это ничего не давало: люди, поедающие детей на завтрак, старались выглядеть настолько невинно, что матери сами отдавали им своих малышей.
Потом Ким попросил меня взломать «фейсбук» бедного стоматолога; но, если он и был Химиком, то уж точно не тупым. Мы не обнаружили ни одного намёка на незаконную деятельность (кроме моего взлома, конечно, который считался вторжением в личную переписку).
— Пей виски. — Ким кончиком пальца подтолкнул стакан. — Устрою-ка я за этим врачом слежку, найду хорошего частного детектива. А мы тем временем пообщаемся с родственниками Лилу — это та девушка, которая тоже была у него на приёме и умерла. Может, узнаем что-то.
Я сделал несколько глотков, скривившись.
— Выбирать жертв среди своих пациентов глупо, полиция бы очень скоро вышла на след.
— А если он один из подельников Химика?
— Дающий наводки?
— Соображаешь.
Алкоголь, чувствовавшийся внутри пока исключительно струйкой тепла, в один момент сделал меня параноиком. Или это был не алкоголь, а приступ здравого смысла? Вести собственное расследование и пытаться поймать противника, который имел гораздо более значительные ресурсы, — не наивно ли? Если вспомнить об истории с плащами и расследованиями висяков ФБР, да ещё и об азарте Кима, сложно удивляться, что он настойчиво шёл вперёд. И не видел особой разницы между тем, чтобы взламывать компьютер сотрудника-друга и подозреваемого в убийствах маньяка. Хотя и я сам показал себя не с лучшей стороны.
— А что будет, если мы вправду найдём Химика?
— Хватит драматизировать, Энди. Мне не очень хочется это признавать, но велики шансы, что мы вообще движемся не в том направлении; что банально ошибаемся.
— Если ошибаешься, ты выдвинешь новую теорию, пойдёшь по правильному пути. Так что мой вопрос всё ещё актуален: что будет, если он узнает о нашем расследовании?
— Откуда мне знать? Я не телепат и не экстрасенс.
— Позволь я предположу: он убьёт тебя.
Ким, кажется, смутился. Мне тоже стало не по себе; мы сидели в комнате, освещаемой одной лампой на столе, в атмосфере, созданной для непринуждённой беседы. Может быть, не для такой уж и непринуждённой, но точно для беседы. Может быть, и не только для беседы, но и для горячего секса. Может быть, даже для томных признаний в вечной привязанности.
— Надо сказать детективу Ронде Уолш.
— Да нечего ей говорить, мы же просто предполагаем! — Он откинулся на спинку дивана. — Ладно, мы поговорим об этом завтра. Или послезавтра. Или в выходные.
— Или никогда, — вставил я, — ведь ты всё равно сделаешь по-своему.
— Надо было идти тебе в прокуроры — отличные беспочвенные обвинения, Энди.
Я вздохнул, избегая его взгляда. Промолчал, вместо того чтобы накричать, испортить отношения, потерять его благосклонность или вылететь с работы. Я все же драматизирую, Ким прав.
— Ты знаешь, что Марк Твен любил кошек?
Я повернулся к Киму, хмурясь.
— Это ты к чему?
— Просто вспомнилось — ты из Миссури, из городка, где жил Марк Твен. А я люблю кошек, которых тоже любил Марк Твен. Между прочим, Твен говорил, что от скрещивания человека и кота кошачий род только бы потерял. Сам посуди, чего нет, например, у Теслы, что есть у нас?
— Ну-у-у, он же кот.
— По кошачьим меркам, он счастлив. А ты, Энди?