— Ты абсолютно здорова, Молли. Кубок — скорее всего, подарок от какого-нибудь тайного воздыхателя. Все мы зачастую о чем-то забываем, и наши воспоминания порой слегка отличаются от реальности. Вероятно, твой рассказ в каком-нибудь другом журнале, ты просто перепутала.
Я старался, чтобы мои слова звучали достаточно убедительно, но это не так-то легко, когда ты сам не вполне веришь собственным речам.
— Джонни, а как дела у тебя? — Молли продолжала держать меня за руку. — Ты уже говорил с ними?
— С кем? — спросил я.
Она пронзила меня испепеляющим взглядом, жгучим, словно солнце Ки-Уэста.
— Не притворяйся, будто не знаешь, о чем я! Сегодня еще один про тебя спрашивал — какой-то новый тип, я его никогда раньше не видела.
— Ах, эти… Нет, у меня пока не было времени…
— Джонни! Спустись с небес на землю! С этой компанией тебе не справиться. Они тебя в лепешку сомнут и под линолеум засунут, даже бугорка не останется.
— Молли, за меня не беспокойся…
— Ну да, конечно! Джонни Керлон, шесть футов три дюйма костей и мускулов, парень с пуленепробиваемой шкурой! Послушай, Джонни! Этот Джейкси — тип весьма неприятный, особенно с тех пор, как ему пришлось скреплять челюсть проволокой. Он из тебя котлету сделает… — Она не договорила. — Впрочем, думаю, ты и так все это знаешь. И вряд ли мои слова хоть что-то изменят.
Она отвернулась и сняла с полки бутылку «Реми Мартен».
— Как ты сказал, это всего лишь бокал. Так что можно воспользоваться и им.
Она налила бренди в кубок, и я поднял его, глядя на переливающуюся внутри янтарную жидкость. Бокал в моих ладонях казался холодным, гладким и тяжелым…
Сидя на троне, я посмотрел на узкое вероломное лицо человека, которого так любил, и увидел вспыхнувшую в его коварных глазах надежду.
— Милорд король, — начал он, ковыляя ко мне на коленях и волоча за собой цепи, в которые был закован. — Сам не знаю, что подвигло меня на столь глупый поступок. С моей стороны это было всего лишь сумасбродство, и ничего не значит…
— Ты уже трижды покушался на мой трон и корону! — воскликнул я так, чтобы слышал не только он, но и все те, кто мог возроптать против того, что неминуемо должно было свершиться. — Трижды я простил тебя, одарив своей милостью и рассчитывая на твою верность.
— Да снизойдет райская благодать на твое величество за его великое милосердие, — льстиво пробормотал он, и даже в это мгновение я видел алчность в его взгляде. — На сей раз клянусь…
— Не смей клясться, ты, клятвопреступник! — прервал я его. — Лучше подумай о собственной душе и не позорь ее в свои последние часы!
Наконец я увидел в его глазах страх, вытеснивший все остальные чувства, кроме жажды жизни. И я знал, что судьба его предрешена.
— Смилуйся, брат, — выдохнул он, протягивая ко мне скованные руки, словно к Богу. — Смилуйся, во имя памяти о прошлых радостях! Смилуйся, ради любви нашей матери, праведной леди Элеанор…
— Не оскверняй имя той, которая тебя любила! — крикнул я, с тяжелым сердцем вспоминая ее бледное лицо на смертном ложе и взятую с меня клятву всегда защищать того, кто стоял сейчас передо мной на коленях.
Он рыдал, когда его волокли прочь, рыдал и клялся в истинной верности и любви ко мне. А потом в собственных покоях, одурманенный вином, рыдал я сам, снова и снова слыша звук падающего топора.
Мне рассказали, что в самом конце он все же нашел в себе мужество подойти к плахе с высоко поднятой головой, как подобает сыну королей. И своими последними словами он простил меня.
О да, он простил меня…
Кто-то звал меня по имени. Моргнув, я увидел перед собой, словно в туманной дымке, лицо Молли.
— Джонни, что с тобой?
Я тряхнул головой, и галлюцинация исчезла.
— Не знаю, — сказал я. — Наверное, недоспал.
— Меня удивило твое лицо, — заметила она. — Когда ты взял бокал в руки и поднял его, ты стал… каким-то чужим.
— Возможно, он мне о чем-то напомнил.