— Очень хорошо. Вижу, вы здесь не зря свой хлеб едите. Я просто взгляну на записи и…
Я не успел договорить, а старый хрыч уже развернул книгу ко мне и указал строчку обгрызенным ногтем.
— Вот, прямо тут. Его первичная регистрация на электротехническом отделении. Он тогда был всего лишь парнем из бедной сельской общины. Именно здесь, в институте, начал Максони свое восхождение к славе. Мы тогда одними из первых стали давать лекции по теории электричества и электромеханике. Институт являлся одним из спонсоров Телеграфной конференции, имевшей место позже в том же году…
Он продолжал бормотать заученный текст, в прошлом, без сомнения, не раз побуждавший бывших питомцев данного заведения или потенциальных покровителей наук раскошелиться на лишнюю пачку денег. Я тем временем пробежал глазами короткую запись. Там значился адрес на Виа Карлотти и сообщалось, что Максони не был женат, двадцати четырех лет от роду, католик. В общем, негусто…
— Имеется ли какая-нибудь запись, — поинтересовался я требовательным тоном, — касательно того, где он жил после того, как сколотил состояние?
Человечек напрягся.
— Сколотил состояние? Боюсь, я не понимаю…
— В смысле, внес свой великий вклад в развитие человечества, — поправился я. — Наверняка он не стал задерживаться на Виа Карлотти.
Уголок плотно сжатых губ регистратора дернулся в печальной улыбке.
— Синьор, верно, шутит? По-моему, местоположение музея известно даже туристам.
— Какого музея?
Клерк развел руками в жесте столь же римском, как тертый сыр.
— Какого же еще, кроме того, что расположен в бывшем доме и лаборатории Джулио Максони? Храма, где помещены реликвии, оставшиеся со времен его блестящего жизненного пути.
Оливия, молча стоявшая рядом со мной, пыталась по выражениям лиц вникнуть в суть диалога.
— Золотая жила, — шепнул я ей и снова обратился к регистратору.
— У вас, случайно, нет под рукой адреса музея? Своим вопросом я заслужил улыбку превосходства. Костлявый палец указал на стену рядом.
— Дом номер двадцать восемь по Страда д’Алленцо. Через один квартал к востоку. Любой ребенок вам покажет.
— Мы в дамках, — сообщил я Оливии.
— Э… а как называется газета, которую вы… якобы представляете?
Тон человечка представлял собой восхитительную смесь угодливости и завуалированной наглости. Ему до смерти хотелось оскорбить нас, но он не был до конца уверен, что это безопасно.
— Мы из Общества трезвости, — Я шумно принюхался. — Разговоры о Максони, сами понимаете, это просто так, чтобы отвлечь ваше внимание. А работаем мы над статьей «Пьянство на рабочем месте, и во что оно обходится налогоплательщикам».
Мы уже ступили на залитую ярким солнечным светом брусчатку тротуара, а он все стоял, неподвижный, как статуя, и молча таращился нам вслед.
Дальнейшие поиски привели нас к старинному особняку с каменным фасадом, который, несомненно, считался бы самым достойным украшением любой улицы из Восточных Семидесятых[49] у меня дома. Скромная, покрытая уличной копотью бронзовая табличка, висевшая возле стеклянных дверей, сообщала, что дом и лаборатории знаменитого изобретателя Джулио Максони содержатся на добровольные взносы Общества сохранения памятников славы Италии и открыты с девяти до четырех с понедельника по субботу и с часу до шести по воскресеньям. «Звоните в колокольчик», прочел я на приклеенной к стеклу картонке. Я позвонил. Время шло. За стеклом шевельнулась смутная тень, брякнули засовы, и дверь со скрипом приоткрылась. Нечесаная баба уставилась на нас заспанными глазками.
— Закрыто. Уходите. — Голос ее походил на предсмертное ржание тяжеловоза.
Я успел всунуть ногу в сужающийся просвет между дверью и косяком.
— На вывеске сказано… — начал я бодро.
— К черту вывеску, — прохрипела мятая харя. — Завтра приходите…
Я уперся в дверь плечом и резко распахнул ее, заставив «очаровательную» смотрительницу отшатнуться. Она восстановила равновесие, поправила сползшую лямку лифчика и, подняв руку с растопыренными пальцами ладонью к себе, открыла рот, по-видимому намереваясь продемонстрировать нам виртуозное владение римской фразеологией…
— Ах, не говорите этого, — предостерег ее я. — Графиня непривычна к живости современной речи. Она ведет уединенную жизнь в тиши своего огромного палаццо на озере Констанс…
— Графиня? — Жуткая плотоядная гримаса, задуманная, вероятно, как жеманная улыбка, исказила обрюзгшее лицо. — Боже мой, если б я только знала, что ее милость почтит наш маленький храм визитом… — Она улетучилась.
[49] Восточные Семидесятые улицы — фешенебельный район Нью-Йорка.