— Вход охранялся драконом, — прокомментировала Оливия, — но доблестный рыцарь поверг его одним лишь словом,
— Я наложил на него магическое заклятие. Ты у нас теперь графиня. Знай себе рассеянно улыбайся да демонстрируй холодную отстраненность.
Я огляделся. Мы попали в стандартный холл с высоким потолком и выкрашенными в кремовый цвет стенами. Сквозь дымчатое стекло витражного окна пробивались разноцветные лучи, световыми пятнами растекаясь по некогда прекрасному, а ныне донельзя истертому ковру, рождая блики на мраморной столешнице с многолетним слоем пыли и мерцая в хрустальных подвесках великолепной венецианской люстры. Еще одно витражное окно освещало площадку над покрытой ковровой дорожкой широкой лестницей. Широкая арка слева открывала вид на массивный стол с вазами восковых цветов и раскрытой книгой с пером и чернильницей возле нее. Ряды полок прогибались под тяжестью запыленных книг, неудобные на вид стулья и диваны, набитые конским волосом, теснились по стенам. Под мраморным козырьком с неровной шеренгой фарфоровых безделушек темнел провал камина. Рядом притулилась подставка для кочерги и щипцов.
— Похоже, Максони, когда заработал на автомобильных антеннах, оказался не чужд стремления к буржуазной роскоши, — заметил я. — Интересно, где его лаборатория?
Мы с Оливией обошли помещение, вдыхая аромат вековой пыли и мебельного воска. Я пробежал глазами по заголовкам на полках.
Взгляд мой зацепился за «Опыты с переменными токами высоких потенциалов и высокой частоты» Никола Теслы и тоненькую брошюрку Маркони. В остальном коллекция состояла из добрых солидных викторианских романов и переплетенных томов с проповедями. Толку никакого.
Дракон вернулся преображенный. Смотрительница натянула на себя нелепый капот искристо-зеленой расцветки — несомненно, дань сфере исследований, проводимых Максони, — а лицо ее исчезло под массивным слоем торопливо наляпанной косметики. Венчал композицию розовый бутон рта, подведенного нетвердой рукой. Она сплела пальцы, присела в реверансе, достойном ученого слона, и обрушила на Оливию потоки слов. Та, склонив голову на одну восьмую дюйма, продемонстрировала в ответ ледяную улыбку. Данный образец аристократического снобизма привел старую деву в неописуемый восторг. Я даже слегка испугался, как бы от избытка эмоций ее похожий на спекшуюся краску макияж не пошел трещинами, словно штукатурка при землетрясении.
— Ее милость желает видеть лаборатории, где Максони творил свои великие дела, — объявил я, отмахиваясь от волны дешевых духов, песчаной бурей прокатившейся по залу. — Можете показать ее нам прямо сейчас.
Смотрительница, оттеснив меня, заняла местечко поближе к графине. Размахивая руками, отягощенными массой колец, и шелестя полами капота, она по узкому коридору сбоку от лестницы провела нас к двери, выходящей в заросший травой садик. Прошагав по дорожке, мы достигли сарая, запертого на висячий замок. Дама стрекотала, не прерываясь ни на секунду.
— Видите ли, рабочие помещения еще полностью не восстановлены.
Она выудила ключ из мешковатого кармана. Открыв замок, смотрительница пошарила по стене внутри и хрюкнула, отыскав выключатель. Брызнул желтоватый свет. Мы с Оливией уставились на пыль, неуклюжие глыбы брезентовых чехлов, пыль, стопки картонных коробок, пыль, мутные окна и снова пыль.
— Он работал вот здесь?!
— Разумеется, тогда все было не так загромождено. Понимаете, нам не хватает фондов, ваша милость. У нас еще не было возможности разобрать здесь все и внести в каталог, избавиться от предметов, не имеющих ценности, и восстановить лабораторию в ее первозданном виде, — продолжала трещать смотрительница, ничуть не смущенная молчанием Оливии.
Я зыркал по сторонам, напустив на себя беззаботный вид, но в душе мне было далеко до спокойствия. Именно в этом сарае — или весьма на него похожем — Максони впервые совершил прорыв, открывший миры альтернативной реальности. Где-то здесь могло находиться нечто. Я пока не знал, что ищу: дневник, несовершенную действующую модель…
Я приподнял уголок пыльного чехла на заваленном мусором столе, взглянул на россыпь старинных деталей: неуклюжие, массивные трансформаторы, примитивные электронные лампы, куски проволоки.
Крупный предмет в центре стола привлек мой взгляд. Я отдернул брезент и придвинул его к себе.
— Но, синьор, я должна настаивать на том, чтобы вы ничего не трогали! — заголосил мне прямо в ухо наш сторожевой бегемот.
Я подскочил и позволил брезенту упасть. В воздух взвилось облако пыли.
— Здесь все как профессор оставил в тот последний, роковой день.
— Извините, — произнес я, сохраняя на лице, как я надеялся, нейтральное выражение. — Для меня это выглядит обыкновенной кучей старых железяк.
— Да, профессор Максони был немного эксцентричен. Он собирал всевозможные странные детали и обломки и вечно пытался подогнать их друг к дружке. У него была мечта, как он говаривал моему усопшему отцу, пока был жив, разумеется, — профессор, я имела в виду, — и папа тоже, конечно…
— Ваш отец работал с Максони?
— А вы не знали? Да, он был у него ассистентом столько долгих лет. Он бы мог рассказать множество забавных историй об этом великом человеке…
— Полагаю, его уже нет в живых?
— Папы? Дорогой папочка отбыл в лучший мир сорок три… или уже сорок четыре?..
— Надеюсь, он оставил дневники, заполненные живыми воспоминаниями о профессоре?
— Н-нет, папа не был, так сказать, грамотным. — Она помедлила. — Разумеется, сам профессор вел записи очень прилежно. Пять больших томов. Это одна из величайших трагедий Общества — то, что у нас пока нет достаточных фондов, чтобы их опубликовать.
— Возможно, фонды еще поступят, сударыня, — произнес я внушительно. — Графиня особенно заинтересована в публикациях именно таких дневников, как вы описываете.
— О-о! — Нарисованный рот принял форму кривобокого «О», соответствующего восклицанию. — Ваша милость…
— Так что если вы случайно захватили его с собой, чтобы ее милость могла на него взглянуть… — Я оставил предложение незаконченным.