Я стянул белые перчатки, которые по совету Рихтгофена не снимал с момента, когда оставил шлем в гардеробе, и расстегнул верхнюю пуговицу тугого ворота.
«Старею, — шевельнулась печальная мысль, — или просто устал».
— Устали, полковник?
Я обернулся на раздавшийся позади меня дерзкий женский голос.
— Ах, это вы? Вы не представляете, как я рад! Конечно устал. Лучше сознаться в усталости, нежели в том, что слышишь воображаемые голоса.
Попытка сфокусировать взгляд далась мне не без труда. Рыжие волосы и бледно-розовое платье с глубоким декольте ей очень шли.
— Честное слово, я действительно очень рад, — добавил я. — Обожаю прекрасные рыжие головки, появляющиеся из ниоткуда.
— Не из ниоткуда, полковник, а оттуда, где жарко и людно. — Она говорила тихо, на отличном английском, и легкий шведский акцент придавал ее банальным фразам несказанное очарование.
— Вы совершенно правы. Эти господа слегка напоили меня, и мне пришлось выйти сюда освежиться.
Я глупо улыбался и был ужасно доволен своим красноречием и остроумием, проявленными в обществе восхитительной юной леди.
— Отец сказал мне, что вы родились не в Империуме. И что явились из мира, где все то же самое, но по-другому. Было бы так интересно узнать об этом побольше.
— К чему вам слушать о том мире? Мы там разучились наслаждаться жизнью. Мы относимся к себе слишком серьезно и выдумываем самые дурацкие причины обходиться друг с другом самым отвратительным образом…
Я покачал головой. Данная тема для разговора определенно не радовала.
— Знаете, — следовало разрядить повисшее напряжение, — со снятыми перчатками меня всегда тянет на подобные рассуждения. — Я надел их снова и торжественно произнес: — А теперь, не откажете в любезности потанцевать со мной?
Она с улыбкой подала руку, и мы закружились в танце. Мы двигались в сторону музыки — все дальше от света из французских дверей. Мы болтали и смеялись, пока один тур вальса сменялся другим.
Вдруг я остановился и спросил:
— Разве эти парни не знают ничего, кроме вальсов?
— Вам не нравятся вальсы?
— Они хороши, но постойте, у меня появилась идея. Взявшись за руки, мы двинулись назад, сквозь французские двери, через танцевальный зал, мимо ряда огромных тропических растений, к скрытому в специальной нише оркестру. Дождавшись, когда музыканты прервутся для короткого отдыха, я подозвал дирижера. Он приблизился с вежливой улыбкой.
— Да, полковник?
— Вы хорошо владеете ремеслом? — Он недоуменно воздел бровь. — То есть… — «Как бы подоходчивее сформулировать собственную мысль?» — Если я напою мотив, вы сможете сыграть его?
— Зависит от того, как хорошо вы напоете, полковник, — ответил дирижер.
— Ладно, допустим, я напою правильно, тогда вы сможете уловить мелодию и сыграть ее со всеми… м-м… выкрутасами?
— Думаю, да.
— А с изменением темпа? Он нахмурился.
— Не угодно ли вам дать образец?
— Слушайте. — И я промурлыкал несколько тактов «Ночи и дня». Казалось, дирижер заинтересовался. Я прочистил горло. — А теперь попробуйте запомнить. Это отличный номер.
Дважды напев «Ночь и день» от начала до конца, я обнаружил, что так и не выпустил руку незнакомки. Оркестранты обступили нас и внимательно слушали.
— Прекрасно, полковник, — кивнул дирижер. — Думаю, мы запомнили.
Он чисто пропел мелодию, причем сразу взяв верный темп.