Современники не приняли, не оценили труды Ламарка. Одни — потому что не увидели в его рассуждениях об изменчивости всего живого ничего нового — в конце концов, подобные высказывания были и до Ламарка (а то, что он привнес в эти взгляды, и то, что он объединил их в какую-то систему, многие не замечали). Другие не признавали Ламарка как раз потому, что не могли ему простить этих взглядов, хоть Ламарк и подчеркивал постоянно, что «без сомнения, все существует лишь по воле Великого Творца» и все, что делается, делается с его согласия, — все-таки это было в какой-то степени посягательство на того же творца, отрицание того, что все животные были созданы им на седьмой день и остались такими же до сих пор.
Третьи не приняли Ламарка потому, что его идеи, даже их наиболее «рациональное зерно», были слишком необоснованными, не подкрепленными фактами и поэтому неубедительными.
И наконец, «теория изменчивости» не подходила к политической обстановке того времени.
В конце XVIII века крупная французская буржуазия одержала победу над монархией, над феодальной аристократией. Но, одержав победу над королями и маркизами, буржуазия увидала перед собой нового врага — рабочих и ремесленников. Новый враг был сильнее и опаснее старого. И победители испугались, стали лихорадочно искать выход. Они видели его в одном — в «сильной руке», которая обуздала бы «чернь». К власти пришел Наполеон, потом вернулись Бурбоны.
Буржуазия начала успокаиваться: появилась сильная власть, все опять становится прочно и незыблемо. И вдруг какое-то учение какого-то Ламарка об изменчивости всего живого! Это учение подрывает веру в бога, расшатывает устои: ведь учение об изменчивости утверждает, что все должно меняться — значит, и существующий сейчас строй. Но нет, буржуазия добилась своего. Ей не нужны больше революции и, значит, не нужны никакие учения, которые хоть чуть-чуть намекают на малейшие изменения.
Ламарк умер в нищете, всеми забытый. Современники считали его выжившим из ума стариком.
Факты, только факты и… бог!
В последние годы жизни Ламарка о нем не вспоминали. Вспомнили лишь в 1829 году, когда пришла весть, что ученый умер. А так как он был все-таки академиком, то на заседании академии полагалось прочитать «Похвальное слово» об умершем — что-то вроде некролога. Поручили его написать и прочитать другому замечательному ученому того времени — Жоржу Кювье. Но читать свое «слово» Кювье не пришлось — вместо похвал в нем были одни насмешки и брань. И академия не разрешила читать этот некролог.
Этот рисунок людей-обезьян появился примерно за сто лет до теории Дарвина.
Если система Линнея Кювье не нравилась, то система Ламарка его просто-таки возмущала, бесила. Он считал ее бредом сумасшедшего. И не просто сумасшедшего, а замахнувшегося на великого творца! Да, пусть не сознательно, пусть с оговорками, но все-таки он осмелился усомниться в том, что бог создает все раз и навсегда! Сам Кювье в своих трудах никогда не посягал на бога, хотя часто ему приходилось очень трудно: факты никак не хотели мириться с Библией. Но Кювье — на то он и был Кювье! — всегда находил выход из трудного положения. Именно стремлением примирить факты с Библией и вызвано появление его знаменитой «теории катастроф».
Однако не стремлением примирить научные факты с церковными канонами прославился Кювье. Нападая на Ламарка, защищая Библию, утверждая «акт творения», то есть утверждая, что животные созданы богом в один день и остались неизменными до сих пор, он тем не менее своей деятельностью готовил дорогу ученым, доказавшим, что все живое меняется. Кювье, накапливая большое количество материала, став родоначальником двух важных биологических наук — сравнительной анатомии и палеонтологии, был горячим сторонником фактов.
Конечно, сторонники фактов, сторонники опытов были и до Кювье. Еще за пять с половиной столетий до рождения Кювье об этом говорил, вернее, пытался говорить «удивительный доктор» Роджер Бэкон. Но говорить ему не давали — в том же Парижском университете ему запретили читать лекции, а затем, обвинив в колдовстве, посадили в тюрьму. 24 года в общей сложности провел Р. Бэкон в тюрьмах за то, что проповедовал изучение наук не теоретически, а путем опытов.
А через четыре с половиной столетия в Англии организовалось королевское общество, девизом которого были слова однофамильца Роджера — Фрэнсиса Бэкона: «Ничего в словах», то есть не словам, а опытам и фактам должна быть вера. («Не верь словам».)
Были и другие ученые, верившие фактам больше, чем словам. Но ни один из них не ставил так высоко факты, не располагал таким количеством их и не умел так точно и умело обращаться с фактами, как Кювье.
Анатомией вообще занимались и до Кювье, однако именно Кювье создал такую науку, как сравнительная анатомия.
Начал он с моллюсков. Так случилось, что в молодости он несколько лет провел в Нормандии. Занятия с детьми графа Эрести, учителем которых стал восемнадцатилетний Жорж Кювье, не очень обременяли его. Времени оставалось достаточно и для того, чтоб наблюдать, и для того, чтоб вскрывать рыб и птиц, моллюсков и зверей, и для того, чтоб записывать наблюдения, рисовать (Кювье прекрасно рисовал) и размышлять. В конце концов он пришел к выводу, что линнеевская теория очень несовершенна, особенно в той части, где речь идет о моллюсках: Линней исходил из общих внешних признаков животных, Кювье же ориентировался на их внутреннее строение.
Жорж Кювье (1769–1832).
Но к окончательным выводам он пришел уже в Париже, куда переехал по приглашению известного, несмотря на свою молодость, ученого Сент-Илера. Кювье пришел к выводу, что не описание вида животного, а изучение органов — главная задача науки.
Это было началом новой науки — сравнительной анатомии.
Кювье продолжал резать животных, изучать строение отдельных органов, сравнивать их. Постепенно он понял, что организм — это единое целое, где каждый орган выполняет свои определенные задачи, и изменение любого органа обязательно повлияет на все остальные — они тоже изменятся. А значит, и строение каждого органа связано со строением всех остальных. Например, если животное жвачное, то оно имеет определенное — широкое — строение зубов, длинный кишечник, объемный желудок, копыта.
Олени.
Хищные звери, напротив, имеют острые зубы, ноги их устроены так, чтоб можно было преследовать добычу.
Это было замечательным открытием, тем более что сотни препаратов, рисунков, скелетов подтверждали его теорию.
Так началась слава Кювье. Одновременно началась и его служебная карьера: Кювье получил высокое назначение. С тех пор и до самой смерти он занимал большие государственные посты. Он был и инспектором по устройству лицеев, и членом верховного совета университета, членом государственного совета и президентом комитета внутренних дел, директором департамента некатолических религий, получил высшее дворянское звание — стал пэром Франции. Государственная служба — а Кювье не тяготился ею — отнимала много времени. Но ни на один день не оставлял Кювье и научной работы. Каждую свободную минуту он старался использовать — читал и писал и в пути, и в карете, и в ожидании обеда. И не просто писал — из-под его пера выходили интересные работы, поражающие меткими и точными наблюдениями, остроумными предположениями и обилием фактов.
Исследуя анатомию животных, их внутреннее строение и скелет, Кювье увлекся палеонтологией — наукой о вымерших животных. При различных строительных и земляных работах в то время находили много костей. Их доставляли Кювье, и, верный своей теории, он воссоздавал скелеты древних животных. Ведь, как утверждал Кювье, «всякое организованное существо представляет нечто целое, единую и замкнутую систему, части которой взаимно соответствуют. Ни одна из этих частей не может изменяться без того, чтоб не изменились другие, и, следовательно, каждая из них, взятая отдельно, указывает и дает все остальные».