Теория великого неудачника
В историю науки он вошел под именем Ламарка. Имя его полностью — Жан Батист Пьер Антуан де Монэ, шевалье де Ла Марк. Когда-то у некоторых народов считалось — чем длиннее имя у человека, тем больше повезет ему в жизни. Увы, длинное имя Ламарка не спасло его от неудач. Ему не везло при жизни, ему не везло и после смерти — даже могилу великого ученого «потеряли», и прошло много десятилетий, прежде чем люди оценили тот огромный вклад в науку, который сделал этот человек.
Да, ему не везло. Очень не везло. С детства он мечтал быть военным, а его отдали в иезуитскую школу, готовя к карьере священника. Он убежал из этой школы, стал наконец офицером, но скоро ему пришлось уйти в отставку — офицеры полка не могли смириться с тем, что их товарищ не пьет, не играет в карты.
Он хотел стать музыкантом, а вместо этого сделался конторщиком в банке.
В конце концов, увлекшись ботаникой, он стал одним из признанных авторитетов в этой области, но был назначен на кафедру зоологии, причем самую трудную в то время — кафедру «червей и насекомых». Пятидесятилетнему ботанику, плохо знавшему зоологию, пришлось сначала учиться самому и лишь потом учить студентов. Но, достигнув успехов в зоологии, Ламарк был выбран в академию как… ботаник.
Судьба будто издевалась над ним. Но она же послала ему и подарок — зоологическую кафедру, работа на которой сделалась источником мучений Ламарка, но обессмертила его имя.
Зоологических кафедр было три: «птиц и млекопитающих», «рыб и гадов» и «насекомых и червей». На первых двух соблюдался относительный порядок. На кафедре же, которую занял Ламарк, царил полный хаос. Ведь эти животные и у Линнея были «свалены» в одну кучу, описаны кое-как. Надеяться было не на кого, и Ламарк принялся за работу.
Прежде всего он попытался разобраться, что же это за животные, которых ему предстоит изучать. И вот первое замечательное открытие — Ламарк делит всех животных на позвоночных и беспозвоночных (деление, сохранившееся до сих пор) и определяет новое название своей кафедры — кафедра беспозвоночных.
Затем он начинает изучать этих беспозвоночных. И тут открытия следуют одно за другим. Он изучает инфузорий, моллюсков, полипов. И, наконец, предлагает свою систему, более совершенную, чем линнеевская. Она уже включает в себя инфузорий, которыми пренебрегал Линней, она делит весь животный мир на два раздела, на две основные группы — позвоночных и беспозвоночных, она, наконец, имеет 14 классов вместо линнеевских 6.
Это огромная, но не основная заслуга Ламарка.
Его система могла нравиться или не нравиться современникам, но она была гораздо совершеннее линнеевской и в конечном итоге была бы признана. Тем более, что многих животных, особенно беспозвоночных, Ламарк описал с удивительной точностью. Но чем больше ученый наблюдал, чем больше он описывал, тем яснее понимал: линнеевская система страдает не только ошибками частного характера — сама предпосылка Линнея о том, что «столько существует видов, сколько их было сначала создано бессмертным Существом», ошибочна!
Как? Ламарк осмеливается это утверждать?!
Да, Ламарк осмеливается это утверждать!
В средние века Ламарк не избежал бы костра, инквизиторы не смирились бы с таким подкопом под основы религии: ведь сказано же в Библии, что бог создал животных на шестой день творения, создал такими, какими они остались и по сей день.
Современники Ламарка тоже не смирились. Правда, его не отправили на костер — времена святой инквизиции прошли, но теория его была освистана, осмеяна и, конечно, не признана.
Но Ламарк не сдался, он продолжал работать, продолжал доказывать. Он утверждал: животные могут изменяться в зависимости от среды, в которую попадают. Если животное попадает в другую среду, то меняются и его потребности. Если же меняются его потребности, то меняется и его поведение. А если меняется его поведение, его привычки, его поступки и действия, то, значит, меняются и некоторые органы. И те органы, которые в прежних условиях были активны, а теперь — пассивны, слабеют, возможно, совсем отмирают или приобретают иную форму.
Другие же, имевшие меньшую нагрузку в прежних условиях, могут от постоянных упражнений изменить свою форму, стать совсем иными.
Классическим примером Ламарк считал жирафа. Когда-то жираф был короткошеим. Но от постоянной необходимости дотягиваться до листьев деревьев шея его удлинилась.
Другой пример — глаза крота. От постоянного пребывания в земле, где животные не пользуются зрением, крот стал полуслепым.
Белый медведь. (Из книги Ж. Бюффона).
Однако в изменении, отмирании или появлении новых органов, кроме среды, утверждал Ламарк, могут большую роль сыграть и «внутренние побуждения», «флюиды».
Так у диких быков по «внутреннему побуждению» — желанию и необходимости иметь оружие — флюиды приливают к голове. Особенно активно приливают к голове флюиды, когда животное разгневано и собирается драться с соперником. Постепенно приливы этих флюид вызывают костные или роговые образования, которые, в свою очередь, в конце концов превращаются в рога.
Птицы, живущие у воды, хотят быстрее и легче плавать. Они гребут, растопырив пальцы на ногах. Это не очень удобно, и вот «внутренние побуждения» вызывают появление перепонок между пальцами, а желание ловить рыбу в воде вызывает удлинение шеи.
Фламинго. (Из книги Ж. Бюффона).
Полученные в результате внешних условий или «внутренних побуждений» изменения передаются по наследству, усиливаются в других поколениях, и в конце концов появляется новая форма животных.
Конечно, эти рассуждения Ламарка были в корне неверны. Но тот факт, что Ламарк все-таки рассуждал об изменчивости животных, было огромным шагом вперед в зоологии. И, «наводя порядок» в животном мире, создавая свою систему, Ламарк отталкивался от этих именно взглядов. Он не просто описал животных — он пытался найти, проследить их «родство», составил родословную животного мира. Это была уже принципиально новая система.