«Бой абсолютно неизбежен»: Историко-философские очерки о книге В.И. Ленина «Материализм и эмпириокритицизм»: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В 1908 году Горький усердно рекомендовал читать работы Богданова Н.Е. Буренину: «Начни с книги „Познание с исторической точки зрения“, затем читай в книге „Из современной психологии“ статью „Авторитарное мышление“ и далее внимательно читай все три книжки „Эмпириомонизма“. Это не трудно и прекрасно»[123].

Тесное общение Горького в период 1906 – 1909 годов с Богдановым и Луначарским, увлечение их идеями серьезно сказалось на его творчестве этого времени, и прежде всего на повести «Исповедь», написанной в духе богостроительства[124].

Что привлекало Горького в философии Богданова? В первую очередь сам принцип эмпириомонизма как «философии коллективизма», нерасторжимого единства человека и среды. А в произведениях Луначарского ему импонировало обожествление способности человека к творчеству. И не случайно в повести «Исповедь» носителем «новой» религии оказывался народ-богостроитель.

Позднее, в 1927 году, Горький вспоминал: «Когда-то, в эпоху мрачной реакции 1907 – 1910 годов, я назвал его (героя своего творчества. – А.В.) „богостроителем“, вложив в это слово тот смысл, что человек сам в себе и на земле создает и воплощает способность творить чудеса справедливости, красоты и все прочие чудеса, которыми идеалисты наделяют силу, якобы существующую вне человека. Трудом своим человек убеждается, что вне его разума и воли нет никаких чудесных сил, кроме стихийных сил природы, которыми он должен овладеть для того, чтобы они, служа его разуму и воле, облегчили его труд и жизнь»[125].

Горький закончил работу над «Исповедью» в начале апреля 1908 года и рукопись направил для издания К.П. Пятницкому. В письме к нему от 17 апреля Горький писал: «Я имею основание думать, что… моей „Исповедью“ реализм, которому служило „Знание“, становится на новый путь, оживляется и приобретает новые силы, новое освещение»[126].

Вскоре «Исповедь» Горького была издана в XXIII сборнике «Знания». И вовсе не реализм выиграл от ее опубликования, а напротив, она способствовала развитию религиозных настроений. В. Брюсов, журнал которого «Весы» в начале века не раз выступал с острой критикой «знаньевцев», в августе 1908 года писал из Неаполя Горькому: «…последнее ваше произведение, „Исповедь“, доставило мне много счастливых минут. Благодарю вас за него»[127].

Ленин с большим огорчением встретил появление из-под пера любимого им писателя богостроительской повести, но открыто ему об этом до поры до времени не говорил, о чем свидетельствует письмо Горькому от 22 ноября 1910 года: «…совсем было написал Вам огорченное письмо об „Исповеди“, но не послал его из-за начавшегося… раскола с махистами…» (48, 4).

Находясь под сильным влиянием Богданова и Луначарского, Горький в письме Пятницкому в мае 1908 года писал: «Мне кажется, что на „Знании“ лежит задача неуклонного служения тем принципам, коим оно служило до сей поры. Эти принципы я понимаю как демократизм, позитивизм. Чем более вижу и думаю, читаю и вижу, тем более укрепляюсь в мысли, что победит мерзость жизни, облагородит человека не греза, не мечта, а – опыт; накопление опыта, его стройная организация. Меня одолевают, может быть, наивные и смешные мысли, но – я все более увлекаюсь ими. Мне кажется, например, что мысль – вид материи или, вернее, один из видов эманации материи. Что мысль и воля – едино суть. Я делаю отсюда выводы – удивительные, не забывая о том, что они, опять-таки, могут показаться смешными»[128].

Насколько Горький был увлечен «новой философией» Богданова, говорит и то, что, послав Пятницкому рукопись работы Богданова «Приключения одной философской школы», он просил печатать ее в «Знании» возможно скорее: «Очень прошу, ибо придаю весьма серьезное значение этой книжке»[129].

Благосклонно отнесся Горький и к переводу доклада близкого к махизму позитивиста Макса Ферворна «К вопросу о познании» и рекомендовал Пятницкому издать его в виде брошюры после того, как он будет отредактирован Богдановым[130].

4. «…Вы находитесь именно вне пределов марксизма»

К 1908 году влияние эмпириокритических идей зашло уже далеко. Представление о махизме как якобы философии большевизма стало приобретать прочность предрассудка. Известно, к примеру, что влияние махизма сказалось в это время на взглядах даже видных социал-демократов. Так, И.В. Сталин «недооценивал значение борьбы Ленина против махистов, не видел всей глубины их расхождения с марксизмом. В одном из писем к М.Г. Цхакая он заявлял, что эмпириокритицизм имеет и хорошие стороны. Задача большевиков, писал он, развивать философию Маркса и Энгельса» в духе И. Дицгена, усваивая попутно хорошие стороны «махизма»[131].

Особую роль в распространении ложных представлений о махизме как философии большевизма играли, как уже отмечалось, некоторые меньшевики. Но и в произведениях самого Богданова содержались претензии на то, что именно его философское творчество в наибольшей степени соответствует творческой пролетарской идеологии – большевизму. А твердое отстаивание Плехановым основ диалектического материализма Богданов и его философские единомышленники связывали с меньшевистским характером его политической позиции, с его доктринерством, догматизмом.

Кстати говоря, выступления Богданова и Луначарского дали повод и авторам контрреволюционного кадетского сборника «Вехи» позлословить насчет мнимой теоретической нищеты большевизма. Так, Н. Бердяев в статье «Философская истина и интеллигентская правда» именно махистские идеи Богданова и Луначарского оценивал как определенный этап в эволюции революционной идеологии русской социал-демократии. Согласно Бердяеву, после Бельтова-Плеханова «на сцену появился Авенариус и Мах, которые провозглашены были философскими спасителями пролетариата, и гг. Богданов и Луначарский сделались „философами“ социал-демократической интеллигенции». И далее: «Эмпириокритицизм стал не только философией социал-демократов, но даже социал-демократов „большевиков“… „Критика чистого опыта“ вдруг оказалась чуть ли не „символической критикой“ революционного социал-демократического вероисповедания… Г. Богданов усердно проповедует примитивную метафизическую отсебятину, всуе поминая имена Авенариуса, Маха и др. авторитетов, а Луначарский выдумал даже новую религию пролетариата, основываясь на том же Авенариусе»[132].

Несомненно, в философии Плеханов, критикуя махистов, отстаивал правое дело. Но Богданов и его единомышленники не желали этого ни видеть, ни признавать. В неопубликованной рукописи «Десятилетие отлучения от марксизма» (1914) Богданов писал: «Искать у Плеханова последовательности, выдержанности философских принципов – занятие бесплодное. Он по природе своей вовсе не философ. Он никогда им и не был. Судьба заставила его, одного из первых русских марксистов, популяризировать социально-философские и общефилософские идеи Маркса и Энгельса. Выполнил он это не без ошибок; но дело было полезное и необходимое; да судить об ошибках тогда было некому. Затем, по привычке вчерашних рабов, наши россияне стали обращаться к Плеханову за авторитетным разрешением всевозможных вопросов, в т.ч. философских. Так он попал в положение, которое в конце концов оказалось довольно фальшивым».

Подобное отношение к Плеханову обнаруживало отступление русских махистов от основ диалектического и исторического материализма, которые в полемике с ними и другими ревизионистами защищал Плеханов.

В книге «Материализм и эмпириокритицизм» Ленин отметил, что русские махисты, делая вид, будто они отвергают только идеи Плеханова, на самом деле ведут борьбу против философских воззрений Энгельса и диалектического материализма вообще. «…Махисты, – писал он, – боятся признать правду. Они борются с материализмом, а делают вид, будто борются с Плехановым: трусливый и беспринципный прием» (18, 84). И далее: «…только нечистая совесть (или разве еще в придаток незнакомство с материализмом?) сделали то, что махисты, желающие быть марксистами, дипломатично оставили в стороне Энгельса, совершенно игнорировали Фейербаха и топтались исключительно кругом да около Плеханова. Это именно топтанье, скучная и мелкая грызня, придирки к ученику Энгельса, при трусливом увертываньи от прямого разбора взглядов учителя» (18, 97 – 98).

Отделяя Плеханова от Энгельса, указывая на не вполне точное, а подчас и просто неправильное толкование им тех или иных философских проблем, Ленин вместе с тем защищал Плеханова от нападок махистов там, где Плеханов выражал точку зрения Энгельса и где нападение на Плеханова являлось лишь формой нападения на марксистскую философию.

Ленин и его сподвижники не раз побуждали Плеханова выступить с развернутой работой против махизма. Об этом, в частности, свидетельствовал в «Женевских воспоминаниях» В.Д. Бонч-Бруевич: «Я объяснил Г.В. Плеханову[133], что мы совершенно в этом (в отрицательном отношении к философским воззрениям Богданова. – А.В.) с ним согласны, что философские воззрения Богданова не могут не смущать нас, но мы твердо решили, пока что, не поднимать их, объединяясь на всей другой нашей программе, стратегии и тактике, где у нас нет разногласий, а философский вопрос мы совершенно исключаем, о чем так и заявили Богданову.

– А вот вы бы, Георгий Валентинович, – добавил я, – выступили бы с критикой философской системы Авенариуса. Ведь этой философией сильно увлекаются и меньшевики, и большевики, и другие социалистические группы. В России создается целая литература. Читаются лекции, рефераты, а наша марксистская критика молчит. Совершенно нечего противопоставить…

– Да, да, – это верно! – оживленно воскликнул Георгий Валентинович. – Необходимо, крайне необходимо выступать! Ведь то же самое и за границей; и в Германии, и в Австрии, и в Польше, и в Америке – везде наши товарищи стали углубляться в эту весьма туманную идеалистическую философию… Темноты в этом эмпириокритицизме напущено ужасно много, десять раз перечтешь, пока доберешься до смысла, иногда думаешь „мартобря“ какое-то, – ввернул он любимое свое словечко, – а это-то и нравится, этим-то и увлекаются».

Далее В.Д. Бонч-Бруевич продолжал: «Георгий Валентинович очень заинтересовался моими наблюдениями в нашей библиотеке-читальне, устроенной при ЦК партии, где книги Богданова требовались нарасхват…

– Я предполагаю начать любовную переписку с Богдановым. Вчера твердо решил написать по поводу его выступлений несколько философских писем и опубликовать их – пускай молодежь почитает, как мы, старики, понимаем эту реакционную философию»[134].

Однако впервые с печатной критикой русских приверженцев учения Маха и Авенариуса Плеханов выступил лишь летом 1905 года в «Предисловии переводчика» ко 2-му изданию брошюры Энгельса «Людвиг Фейербах и конец классической немецкой философии». Он писал: «Подчас приходилось почти сожалеть о том, что нашим товарищам попадались в руки философские книги. Сожалеть потому, что они не умели критически отнестись к изучаемым ими авторам и кончали тем, что сами подчинялись их влиянию. А так как современная философия не только у нас, но и на Западе стоит под знаком реакции, то в революционные головы попадало реакционное содержание, и начиналась величайшая путаница, которая иногда получала громкое имя критики Маркса, а иногда носила более скромное название соединения марксизма с философскими взглядами того или другого идеолога буржуазии (неокантианцев, Маха, Авенариуса и др.)»[135].

Пытаясь раскрыть причину стремления подобных критиков соединить учение Маркса с воззрениями тех или иных буржуазных мыслителей, Плеханов отмечал, что такой критик более или менее усвоил себе «философско-историческую сторону учения Маркса, но собственно философская сторона этого учения осталась для него непонятной и недоступной». «Нет, что бы там ни говорили наши противники, а это неоспоримо: стремление к „соединению“ теории Маркса с другими теориями, которые, по немецкому выражению, бьют ее по лицу, обнаруживает стремление к выработке стройного миросозерцания, но оно обнаруживает также слабость мысли, неспособность строго и последовательно держаться одного основного принципа. Иначе сказать: тут обнаруживается неспособность понять Маркса»[136].

«Мне самому, – свидетельствовал Плеханов, – не раз приходилось слышать вопрос: почему нельзя соединить исторический материализм с трансцендентальным идеализмом Канта, с эмпириокритицизмом Авенариуса, с философией Маха и проч. Я всегда отвечал на это почти в тех же выражениях, в которых отвечаю теперь»[137]. И далее он давал обширный анализ воззрений Маха и Авенариуса.

Усиленное распространение эмпириокритицизма в 1905 – 1906 годах привело Плеханова к мысли о необходимости более основательных выступлений против этой формы философской ревизии. Роль одного из побудительных мотивов сыграли здесь письма от многих социал-демократов с просьбой выступить в печати с разъяснением сути махизма.

В этом отношении определенный интерес представляет письмо некоего А. Скобеева из Иркутска, в котором он обращался к Плеханову с просьбой помочь ему в овладении философией материализма. В декабре 1906 года он писал Плеханову: «Вы говорите, что „современный идеал рабочего класса не может быть равнодушен к философии, так как апологеты буржуазии довольно умно облекают в философский покров анти-пролетарскую часть своих воззрений. Чтобы победить их, надо уметь бороться с ними философским же оружием“. Я хотел бы владеть „философским оружием“, но попытки в этом направлении были не особенно удачны. Пробовал изучать „реалистический сборник“ Богданова, Луначарского и др. (т.е. „Очерки реалистического мировоззрения“. Спб., 1904. – А.В.) и кроме отчаяния ничего не получил. То же случилось и с Геффдингом, Вундтом и др. Единственная книга, которая мне оказалась доступной и которую я почти всю понял, это Ваша „Критика наших критиков“». Далее автор просил Плеханова «указать десяток, другой книг, изучивши которые можно было бы читать свободно всякую или почти всякую философскую книгу или статью».

Другой корреспондент Плеханова, А. Рыбак (А.А. Тарасевич), 9 января 1907 года писал ему: «…многими из товарищей все больше и больше ощущается настоятельная необходимость в появлении более или менее обстоятельного разбора эмпириокритицизма с точки зрения марксизма.

Такая книга или же брошюра покажет нам, в чем заключаются неверные и слабые стороны этой философской системы… Сущность… просьбы, с которой я (я мог бы сказать „мы“) хотел обратиться в этом письме к вам, Георгий Валентинович, отсюда ясна… Появление такого рода ответа эмпириокритицистам очень важно теперь, а поэтому мы и просим вас написать его, если вы вообще согласны с нами и если ничто не мешает выполнению этой нашей просьбы»[138].

[123] Там же, т. 14, с. 207.

[124] В начале января 1908 года работа Горького над этой повестью была в самом разгаре. Особенно интенсивно он стал работать над ней после встреч и разговоров с Луначарским во Флоренции.

[125] Горький М. Собр. соч. В 30-ти т. М., 1953, т. 24, с. 292.

[126] Архив А.М. Горького, т. 4, с. 246.

[127] Литературное наследство, т. 85, с. 658. Ответ Горького см.: Собр. соч. М., 1955, т. 29, с. 75.

[128] Архив А.М. Горького, т. 4, с. 251.

[129] Архив А.М. Горького, т. 4, с. 258.

[130] См. там же.

[131] История Коммунистической партии Советского Союза, т. 2, с. 272. См. также: История философии в СССР. М., 1971, т. 4, с. 613 – 616.

[132] Вехи. М., 1909, с. 5, 15 – 16; см. также с. 81.

[133] Судя по контексту, разговор происходил в 1904 году.

[134] Под знаменем марксизма, 1929, № 1, с. 35 – 36.

[135] Плеханов Г.В. Избранные философские произведения. М., 1957, т. 3, с. 67.

[136] Там же, с. 68, 71.

[137] Там же, с. 71.

[138] Литературное наследие Г.В. Плеханова. М., 1938, сб. V, с. 308 – 309.