Смотри на лицо жены — застывшее и безразличное, похожее на твое лицо.
На свой холодный очаг, в котором никогда не загорится пламя.
Танат отвел взгляд от глаз матери. Взглянул на выстывший, безразличный очаг.
Хотелось сказать — «Бездарно дерешься» — но Великая Нюкта вряд ли поймет…
— Нет.
— Что — нет?!
— Я не буду искать ссоры с Посейдоном. Ни на этом пиру, ни на следующем. Я не дам повода.
Теперь я знаю, зачем ты тогда послала меня наблюдать за церемонией жребия, мать. Надеялась, что одного моего вида будет достаточно, чтобы завязать ссору с будущим царем подземного мира. Ссору, которая в будущем выльется в схватку и сможет стать первым шагом.
Ты просчиталась, о Великая.
Мне наплевать на смертных, и олимпийцев, и морских — это верно.
Но я не буду.
— Я приказываю тебе!
— И я говорю — нет.
— Ты…
На лице в Великой Нюкты не было гнева. Скорее уж печаль. Холодная, будто воды Стикса, жалость к мальчишке, который ослушался родительских указаний. Ему кричат — «Сынок, не беги к пропасти» — а он с чего-то несется…
— Ты предаешь свой мир, Танат. Предаешь его настоящего Владыку. Ты знаешь, какую кару можешь навлечь на себя?
Танат не ответил. Смотрел на лицо матери — безгранично печальное, как северная ночь перед рассветом. На трепещущие ресницы.
Слушал шепот, почти сливающийся с шелестом темного, прохладного покрывала по полу.
— Знаешь, зачем я пришла сюда, сын? Может, во мне еще оставалась часть материнской привязанности — пусть к тому, кто не стоит этого. И я пришла затем, чтобы сделать тебе подарок — такой, какие иногда делает Ананка-судьба. Иногда она дарит шансы своим избранникам — возможность выбора. Возможность все изменить…
— У чудовищ нет судьбы, — сказал Танат холодно. — Предназначение.
Он не смотрел ей вслед, когда она уходила. Рассматривал свой очаг — сложенный из такого же гранита, как дворец. Думалось с отстраненным интересом: вы ведь все равно найдете предлог, мать. Просто нужно будет получше поискать того подземного, на которого Жеребец накинется с наибольшей охотой. Конечно, лучше всего — сына Нюкты: Мом? Харон? Кого выберете? Или Палланта, мужа Стикс? Впрочем, за мужа Стикс будет мстить не мир — жена. С которой еще не каждый безумец спорить осмелится.
В груди саднило — с чего? Железо не умеет болеть, не умеет даже — предчувствовать. Может быть, ржавело потихоньку из-за того, что он попрал приказ матери. Никто из подземных жильцов — даже если они не дети Эреба — не знает, чем может обернуться такой отказ.
Никто раньше не пробовал.
Нужно будет попрощаться с маленькой блаженной — подумалось следом. Впрочем, незачем и прощаться. Хватит ходить к ее кострам. Если Эреб и Нюкта взялись за дело — либо у них получится, и дело кончится войной между Эребом и Олимпом, с участием Тартара… либо у них не получится, подземный мир останется без Владыки… все равно — хватит.
Мне нельзя вмешиваться.
Зов, отдаленный и глухой, пришел как освобождение. Танат свел крылья, шагнул на поляну, где вокруг подранного вепрем товарища суетились охотники. Рубанул по прядям так, будто хотел снести голову, не пряди.
Показалось вдруг — пряди смертного охотника обернулись пастью. Хватанули родное железо адамантиевыми клыками, меч пугливо взвизгнул, прорезая воздух, разлитая боль с размаху уколола в сердце — железное! Не умеющее болеть!
Какое-то время бог смерти молча смотрел на упавших лицом вниз охотников. Над их товарищем стенала хмурая тень. Таяли в воздухе пряди. Охотники цокотали зубами, всхлипывали, молили… кого?
Его.
«Они тебя видят, — шепнул верный клинок под пальцами. — Видят нас».