Иная Судьба (СИ): читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Твоему сыну, который смотрит на меня гневной морской синевой: мне ли верить тебе, о Криводушный? Пальцы которого легко отпускают тетиву. Вскрик Геры. Блик легкой, серебряной стрелки в воздухе. Теплый металл щекочет щеку и пахнет морем. Потом улетает куда-то за спину и звенит там о золото трона. А юнец-кифаред опускает лук, и тот звенит как кифара — погребальной песней. «Прости, мама, я не смог. Не смог — потому что она попросила меня. Не смог — потому что он безоружен. Я не верю ему, я слышал о его коварстве — и у меня был шанс… но все-таки я не смог».  — Ты не смог, — сказал Сребролукий. Почти добродушно и только слегка укоризненно. Милостивым, владыческим тоном. Троица заговорщиков явилась из-за спины кифареда точно из воздуха. Три брата: один — со светлой мечтательной улыбкой поэта, второй стоит — угрюмо уставился в пол. Это Тритон, конечно. Гермес вон старается вообще не показываться — не думал летун, что до такого дойдет. Шалости, проказы — ладно, а тут вдруг отца свергать. И не только отца. «Ох, и получим мы за такое», — читается на физиономии у Гермеса. Правильно читается. Какие заговорщики? Мальчишки стоят в зале, юнцы… свергать пришли. Свистнуть, рявкнуть: «А ну по домам!» — небось, рванут — как бы хитоны не обмочили… Только вот мальчишки тоже умеют воевать. Особенно когда за ними стоят нужные силы. Вот они заходят — Главк, Лелантос, Кой… Нужные силы. Титаны, которых я не успел запихнуть в Тартар. Поколение против поколения. Извечное — сыновья свергают отцов, эпоха — эпоху…  — Я не смог, — тихо сказал кифаред, опуская лук. В глазах плескалось море боли. Накатывала приливная волна ненависти — и отступала, когда он взглядывал на Геру.  — Бывает, — засмеялся Аполлон, и лук под его пальцами выгнулся как живой. Наконечник стрелы подмигнул мне заговорщицки. — Не всем дано. Ну, тогда забирай ее, раз уж ты за ней шел. И идите — чинить препятствий нам не будут. Кифаред взглянул на Геру с сомнением. Протянул было руку — и вздрогнул, когда увидел, как богиня очага снова вскидывает лук.  — Прочь! Я буду защищать мужа. Лучше бы ты этому мужу в руки лук пихнула. Защитница выискалась… позорище.  — Уведи ее, — бросил я Ифиту, но тот стоял с опущенными руками. Вглядывался в глаза Геры, губы кусал. Потом глубоко вздохнул и встал слева от меня — поднимая лук. Целясь в Аполлона. По залу зарницей запорхал смех Зевса, которому досталась роль зрителя в этом театре. Для полного счастья не хватало только Лиссы-безумия — собственной персоной…  — Ты не успеешь сделать сразу два выстрела, — тихо сказал кифаред. В лицо вскинувшему брови Аполлону — у того, кажется, поперхнулся незримый аэд за плечами. Кончились слова для песен.  — Не безумие ли посетило тебя?  — Она защищает его. Значит, его защищаю я. Рядом с Аполлоном встал Тритон, поднимая отцовский трезубец — слишком тяжелый для тонких пальцев морского… только вот удар не замедлит прийти. Нетерпеливо хмыкнул Главк: «В расход!» Брови Сребролукого сошлись на переносице.  — Разве ты не знаешь, что он приказал бичевать свою жену?  — Знаю, — процедил кифаред сквозь зубы.  — Разве не он убил твою мать?! Плечи мальчика вздрогнули. Тут же сжались, ссутулились — странно, по-знакомому упрямо…  — И ты готов отправиться с ним в Тартар?! — продолжил Сребролукий. — Я не хочу лишних жертв, но… Вскинул голову — олицетворение милосердия. Дающий последний шанс — завершить миром. Положить на алтарь одного… ну, двух, если посчитать Зевса. Оставить бесполезное упрямство.  — Владыка! Неужели ты будешь прятаться за плечами жены и ее любовника?! Хаос событий, вихрь звуков — в один миг. Гневный отклик Геры — она обозначает, что сын Зевса от богини Лето может прямо сейчас отправиться… ух ты, далеко, аж титаны рот разинули — не ожидали от царицы. Смех Зевса — этот сейчас в ладоши похлопает. Кифаред отвечает еще что-то, стиснув зубы. Тритон шепчет Аполлону — «Давай уже…» Грузный Кой-сопит от нетерпения, Главк шепчет Лелантосу: «Цепи давай и сеть», Лелантос гремит чем-то тяжелым… Всё — в один миг: и как бедное мгновение не треснуло с натуги? Следующий миг вспыхивает ослепительным ожиданием: вот… сейчас… переплелись воли, переплелись взгляды. Взгляд на царицу — не пустила ли стрелу? В кого шибанет? Взгляд на кифареда Ифита — вдруг кифару достанет, зачарует! Взгляд на Зевса — от него можно и без трезубца всего ожидать! А одного забыли — невидимка… К чему смотреть на свергнутых безоружных Владык? Владыка лишился лука — его забрала мать-Гея, обиженная смертью своего сына Офиотавра. Владыка лишился шлема — его украл ушлый Гермес, которого обвел вокруг пальца кто-то более ушлый. Владыка лишился трона — сейчас на него сядет кто-то из молодых. Что осталось бывшему Владыке? Память о величии. Да шепот, который поймал в глазах мальчишки-кифареда. «Найди его… скажи ему…» Он не успел сказать. Но я и так знаю. У тебя хороший сын, Левка. И в ответ донеслось — едва слышным шорохом из дальних далей: «Будь счастлив, милый… пожалуйста, будь счастлив». Отзвуком слов, которые я должен был услышать: «Скажи ему, что я возвращаю… возвращаю». «Возвращаю твой подарок, милый». Да, Левка. Ты мертва. И мой подарок тебе больше не нужен.

— Наши встречи были хороши, — сказал я, целуя ее. — И я дарю тебе свой выстрел. Один свой выстрел. Делай с ним что хочешь.

Очень зря они не смотрят на свергнутого Владыку. Потому что пальцы Владыки стиснули стрелу, для которой не нужны луки. Которую забыла забрать Гея — и не могла бы забрать, потому что стрела была подарена другой. Легкая, шутливая стрелочка, скованная в древние времена Циклопами. Не оружие — игрушка. Хотите поиграть во что-нибудь, юнцы, которые вообразили, что могут свергать царей? Легкий свист — и нежная стрелка блещет молнией, освещает чертог. Вышибает из пальцев у Тритона трезубец — тот высекает искры по полу, отлетая в угол, а Тритон валится на пол, хватаясь за перебитую руку. Пальцы Стрелка отпускают тетиву, и золотая стрела рвется навстречу — и сталкивается с бронзовой. Выпущенной кифаредом — сын Левки отличный стрелок. Стрелка, вернувшаяся в пальцы, дрожит от гордости, прежде чем сверкнуть молнией снова. Главк оседает на плиты, схватившись за горло. С вскриком возносит копье Лелантос — и впечатывается в стену: это Зевс быстрее стрелы нырнул за любимым оружием — обрел трезубец. Свистит стрела Геры — и Сребролукий хватается за пропоротую ладонь (а тебя предупреждали, что ты не выстоишь против двоих!). Грузный Кой падает, обжигаясь о маленькую, легонькую стрелку, которая сорвалась у меня с ладони… Всё. Зевс баюкает трезубец в объятиях как лучшую любовницу — гляди, еще детей народят. Гера и Ифит готовы кинуться друг другу навстречу, только вот при всех неудобно как-то. Гермес трясется, сжимая в руке шлем — спасибо, племянничек. Дай-ка его сюда, пригодится. Шлем Гермес отдал безропотно. Еще и показал: видишь, мол, в исправности возвращаю. Хорошо присматривал. И вообще, я тут за вас. И вообще — это все он.  — И что сделаешь теперь… дядюшка? — спросил сквозь зубы «он». В ладони у Аполлона так и сидела стрела Геры. Лук валялся у ног. Зато взгляд был дерзким донельзя: я — почти смог! Почти дотянулся… почти… Что мне с тобой делать, мальчишка — жертва на алтаре чужой игры? Может — мне рассказать тебе, куда тянутся опутавшие тебя нити? Или может, ты расскажешь мне, как кто-то нашептал тебе о безжалостности Владыки, подговорил украсть Кору, подготовить восстание, исподволь внушил — другого шанса нет. А я в ответ поведаю, как этот же кто-то убил сына Геи, Офиотавра — и этим лишил меня моего лука. Убил Левку — и этим едва не лишил меня всего остального. У Мома, сына Нюкты, хорошо получается внушать и лгать. Не зря же его прозвали Правдивым Ложью. И нити свиваются в одну черную, удушающую веревку, тянутся в подземный мир, где сейчас в обличии брата ходит тот, кому почему-то очень понадобилось, чтобы я был свергнут — или хотя бы занят. И ты зря смотришь на меня с таким вызовом, Сребролукий. И аэд, которого ты вечно таскаешь за плечами, зря надеется на суд. Отвернулся.  — Мне нет до тебя дела, племянник. Твою участь будет решать Владыка Олимпа. Сперва они не поняли. Потом грохнул трезубец Зевса о пол — брат едва не уронил любимое оружие.  — Царь мой… — прошептала Гера тревожно.  — Нет, — сказал я. — Ананка неизбежна и неотвратима. Пророчество Мойр сбылось. И меня сверг сын. Мы стояли теперь лицом к лицу — я и кифаред Ифит, лучник и любовник моей жены. Сын нереиды Левки. Отмеченный клеймом Кронида — свергать отца… Глядящий на меня с изумлением, недоверием и болью. Готовый свести брови — и воспротивиться. Откроет рот, скажет: «Я шел не свергать тебя! То есть, и свергать тоже, но теперь…» Выбросит Судьбу на ветер, развеет пророчество в прах, как это сделал другой мой сын — тот, который сейчас скитается на краю света в компании Мудрости. И тогда я, будто Судьба была ускользающей тканью, схватил ее за край — и рванул на себя. Легкая стрелка, страшное оружие Циклопов, легло из моей ладони в его: от лучника — к лучнику.  — Однажды я подарил её твоей матери. Сегодня она вернула мне подарок. Возьми, сын. Не промахивайся. Больше я не позволил себе ни взгляда. Ни слова. Прошел мимо сжавшегося Гермеса. Мимо чуждого золота. Мимо посторонившегося Стрелка, стонущих титанов, каких-то еще заговорщиков, пугливо толкущихся в коридоре.

Не-Владыка, не-муж, наверное – уже и не-брат... Не Стрелок – слишком их много собралось сегодня в одном зале. Аид-невидимка, Аид-мудрец, Аид-Странник.

Невидимкам положено скрываться – и я надел шлем, когда шагнул в коридор. Мудрым положено выбирать – и я выбрал то, что важнее олимпийского трона.

Странникам положено странствовать. И я шагнул.

Туда, куда звала черная, толстая, соткавшаяся окончательно нить. Туда, куда звали Гестия, Гипнос, Геката и вой далекого пса, на которого пыталась надеть оковы чья-то жестокая рука. Где был нужен сейчас неизмеримо больше, чем на Олимпе. Невидимкой — в подземный мир.

====== Монодия. Танат ======

Однажды, еще в юности, он видел Мойр. Вскоре после того, как попытался отбросить клинок. Тогда, еще не придя в себя от боли, он попытался найти ответы на свои вопросы на Олимпе — и спросить решил у Прях.

Мойры явились не теми, которые произносят великие пророчества и властвуют над судьбами богов. Не великими и безжалостными.

Насмешливые спорщицы над опостылевшей работой — вечными нитями. «Эй! — звенит в памяти. — Лахезка! Тут ужасный Чернокрылый наконец заявился. Румяна отдавай — я ж говорила, рано или поздно…» Лахезис штопала хитон — мелькала иголка в толстенных пальцах. Атропос жевала яблоко — откусывала мелкими кусками. Похихикивала: — Ножницы свои на год ставлю — на нить свою смотреть пришел… — У чудовищ нет судьбы, — сказал он тогда, глядя туда, где вилась белоснежная нить брата, и иссиня-темная — матери, и густо-свинцовая — отца… — Предназначение. Почему же у нас есть нити? — А чтобы порядок был, — отозвалась Атропос с мелким смешочком. — Вздумал он — без нити, как же… — И вообще — кто там знает, вдруг ты решишь это самое предназначение на Судьбу сменять, — бухнула вдруг Лахезис. Клото цыкнула на сестру. И уже когда он подошел к своей нити, и она, будто меч, пропела под пальцами, предложила лениво: — Что, небось, наскучило нитки-то резать? А ты сломай клинок. — Так у него ж и выкинуть не получилось, — громким шепотом подсказала Лахезис. — Что, подземный? А ты думал — какова цена? Тогда он передернул плечами — понял. И больше об этом не раздумывал — меч Таната Жестокосердного — его часть, как сердце и крылья… Нити позвали его — и он покинул серый дом на Олимпе с его запахом похлебки и сотнями нитей. Унося знание о непомерности цены. И еще — видение, полустертое и неясное. В видении он был скован цепями, и какой-то смертный царек, кривляясь, цедил сквозь зубы: «И не думаю, что за тобой хоть кто-то придет». За чудовищами не приходят. У чудовищ не бывает любви. У чудовищ не бывает друзей. Семьи у них тоже не бывает — будь хоть сто тысяч братьев… У чудовищ здесь все пронзительно, беспощадно просто. Как у Владык. Интересно только — все ли Владыки блюдут свои законы? Цепи врезались в запястья. Остервеневшими от голода волками впивались оковы в крылья — крылья растянули и пробили крюками, чтобы он не мог свести и исчезнуть. Плечи тянуло болью — вес тела приходился на них. Мутилось в глазах: глаза не желали останавливаться на верном клинке, что лежал поблизости. Глазам казалось почему-то: клинок стоит. Еще казалось: вокруг тесные стены подвала, а не бескрайнее пространство дворцовых подземелий Эреба. И еще казалось: вот сейчас выйдет из дверного проема смертный басилевс, ощерит зубы, издеваться начнет… Танат тряхнул головой, отгоняя видение. Если вдруг безумие — то можно принять это как должное. Безумие… Я. Я, Танат Жестокосердный, Железнокрылый. Безжалостный жнец Мойр, самое страшное из чудовищ подземного мира. Гаситель Очагов. Я открыто пошел против воли матери, зажег огонь, целовал олимпийскую царевну… я?! Лисса-сестра не показывалась — наверное, боялась даже связанного. Таилась по углам, выпуская дурман ложных воспоминаний. Я сказал, что посватаюсь к олимпийской царевне. Кажется, она даже была не особенно против. Кажется — меня провезли на колеснице, в цепях, на виду у всего подземного мира… Воспоминания горчили от дурмана Лиссы, отдавали оскоминой. Кислотой и желчью становились на губах, еще хранивших тепло поцелуев Гестии. Злорадные смешки свиты Простофили, пристальный и острый взгляд Гекаты, легкая улыбка матери, удовлетворённая… Пальцы сжались в кулаки, дернулись распластанные крылья — и крючья впились в них сильнее. Оскалы стигийских — словно болотной тины наглотался… Недоумевающая физиономия брата (рот захлопни, Белокрыл — пегас залетит!) Было это? Не было? Безумие, — говорит сестра, — всегда истинно. Было. Значит, было и остальное. Натянутая ухмылка на лице Кронёныша. «Здесь, в моей вотчине, так удобно обнаружились подземелья… тебе под стать». Недоумок даже не знал, что эти подземелья — остов от дворца Эреба. Не рассмотрел эребской тьмы под сводами. Только и успел разбросать приказы сквозь зубы — приковать, да крылья крюками, непременно… Потом прислушался к шуму наверху. Вышвырнул с нарочитой небрежностью — «Займусь им после». Ухмылки больше не было — никакой. Посейдон начинал осознавать. Может, расслышал победоносное «По-о-оздно!», от которого содрогался мир. Может — наконец сообразил, чем ему грозит то, что он поднял руку на сына Нюкты. Сгреб двузубец, бормоча сквозь зубы: «Еще увидим…» Хлопнул дверью, не озаботившись поставить стражу — к чему? У чудовищ не бывает друзей. У одного чудовища так особенно. Едва ли кто-то из подземных, которые ошиваются сейчас во дворце, рискнут открыть дверь, разомкнуть цепи, вытащить крючья… Дышалось тяжело. Мир вовне рычал и бесновался — безумным бешеным псом, то ли подогревая ярость восставших на Посейдона жильцов, то ли желая их предупредить, остановить… А может, просто предвкушал кровавую свару. Предвидел: вот, ничтожный Кронид, возомнивший себя Владыкой, выступает против воинства подземного мира вместе с горсткой сторонников… вот рычат стигийские чудовища, пылают факелы Гекаты, летят оскаленные Керы, свистят кнуты Эриний… И поднимается в тяжких ударах божественное оружие — двузубец, выкованный Циклопами — и летят изломанные тела… И воинство подземного мира — бескрайнее разозленное море — медленно и верно смыкается вокруг одинокой скалы. Дернулись, покривились губы. Красивая сказка, подземный мир. Только вот — сказка. Войны не будет. Не будет схватки, ничтожному Крониду с его двузубцем не стоять скалой… С чего бы, когда он полагает, что причина бунта — не он сам, а то, что он пленил Таната Железнокрылого? Он не бросится с горсткой сторонников встречать рати подземного мира грудью. Так бы поступил… «Владыка?» — шепнуло что-то внутри. Владыка, — согласился Танат. Если только бывают бешеные Владыки — выйти в одиночку против мира… Но эти Кроненыши так хотят подражать тому, который уселся на олимпийский престол… Климену Криводушному. Изворотливому и бьющему исподтишка, которого еще считают мудрым. Посейдон попытается решить дело миром. Попытается — договориться с великой Нюктой, матерью своего пленника. Я могу рассказать тебе, как это будет, мир. Вот летит колесница царька — и над ней выписывают зигзаги бешено вопящие Керы: «Лови! Хватай! Держи-и-и-и-и!!!» За колесницей распластались в воздухе — несутся стигийские твари. Взмыленные лошади храпят, косятся глазами, и лицо возницы кажется слишком белым и слишком юным… И вот он оставляет колесницу, предавая лошадей. Прыгает в тайный проход между скал, стараясь не слушать жалобного ржания. И — щемится в незаметную дверь мимо стражи, выставленной бунтовщиками, и входит, будто вор, силясь сохранять царственную осанку… куда? Туда, где холодной, шипящей гадиной скользит по древним плитам прохладное покрывало. Туда, откуда на него смотрят ласковые глаза предвечной Ночи — глазами Ананки-судьбы. — Хайре, о великий, хайре! Великая честь — принимать в моем скромном жилище Владыку подземного мира. Что же привело тебя ко мне? Недовладыка моргает непонимающе. Чего? — моргает. Какая честь? — моргает. Разве не должна быть Великая Нюкта разгневана из-за непутевого сынка? То есть, если это не она стоит за бунтом — а кто тогда?! — Хайре, о мудрая! Я пришел просить тебя не гневаться из-за участи твоего сына, — губы у Кронидика кривятся: ему не нравится просить. Ему бы лучше — повелевать, но раз уж так… — Рассуди же, о великая: он оскорбил мою сестру… был дерзок со мной. Что оставалось мне делать, как не покарать его? — И ты покарал? — усмешка в голосе Нюкты — тонкая, как аромат ночной прохлады перед закатом. И недовладыка как-то сразу становится нашкодившим юнцом. Вон, носом шмыгает, потупился. — Он… в подземельях моего дворца, о мудрая. Я пока еще не выбрал для него кару. — Напрасно, — ночным соловьем летит в воздух смешок. — Убийца долго напрашивался… Отпрыск Крона совсем извелся. Прислушивается к рокоту воинства подземного мира за стенами дворца. Щурится недоуменно на безмятежное лицо жены Эреба. — Ты, значит, не разгневана? Я ж… ну, дары прислать могу… если вдруг ты… за сына-то… — Дары — за сына? — Нюкта смеется громче. — Нет, не нужно. Ах, понимаю: тебя волнует мир, он что-то расшумелся, да, о великий? С ним это бывает: наш мир не любит царей. Пленение Таната для него — лишь предлог. Припоминаю, что и против моего супруга местные жильцы устраивали бунты — а вот как он с ними сладил… наверное, он мог бы тебе рассказать сам. Ты хочешь этого, о великий? На губах выступает тень усмешки — как слабый изгиб клинка. Кроненыш не знает, что против Эреба местные жильцы не бунтовали никогда. Не могли. Каждый раз, как из дворца Первомрака являлась очередная марионетка — воля Эреба удушающей петлей ложилась поперек горла каждому жильцу подземелий. Все попытки оспорить власть и вернуть миру волю захлебывались тут же — и мир отползал в сторону, жильцы разбегались по домам и отлеживались в норах, ожидая — когда оболочка не вынесет мощи Первомрака, когда тот заснет опять, и мир снова станет собой…

Правда, Перса отравила Геката — этим ускорив освобождение.

Но откуда об этом знать Простофиле.

Глазами засверкал, закивал радостно: то, что нужно! Великая честь — встретиться с самим Первомраком, который еще не к каждому снисходит. Ну, а уж узнать тайны — как управляться с проклятым миром — это…

Мир перестал грохотать там, вовне. Тявкнул отрывисто и удивленно, как щенок, которому причинили боль.

Да, великая честь. Стать сосудом для безразмерной мощи Первомрака. Его руками, ногами, губами. Пальцами, держащими вольный мир за ошейник.

Интересно бы знать — он хотя бы предложил Кроненышу союз, прежде чем заполнить его собой?

Впрочем, нет. Это как раз неинтересно.

Смерть вообще нелюбопытна по своей природе. Не задает слишком много вопросов — потому что на слишком многие является ответом.

Как — неважно. Важно — что недоцарек и недовладыка, средний сын Крона все-таки вошел в чертоги Эреба.

Вошел. И вышел.

Что ты там скулишь, мир? Все глуше и глуше, будто горло передавили? Я не буду ничего рассказывать тебе больше: ты же видишь это сам…

Как стонут и корчатся те бунтовщики, которые не сразу поняли — что вышло из дверей дворца Великой Нюкты.

Как в поклонах расстилаются под ноги новому царю Керы, как опасливо жмутся Эринии, как поджимают хвосты стигийские жители… как покорно они выполняют выброшенный в воздух сквозь зубы приказ: закрыть выходы.

Выходы? Или входы?

Выходы. Чтобы никто не успел предупредить об участи Посейдона державного брата. Чтобы единственный опасный противник — Кронид Криводушный, истинный наследник своего отца — не явился сюда оспорить власть Эреба и навести свои порядки.

Только вот ты опоздал, отец: Кронида давно уже предупредили… предупредила.

Предупредил.

Что теперь будешь делать с предавшим тебя сыном?

— И что мне с тобой делать? — устало спросил Владыка подземного мира, делая шаг.