— У обоих нас есть право, — промолвил добродушно. — Что ты хочешь, Никто? Трон? Или вернуть тебе брата?
— Хочешь — давай, — согласилась пустота. А потом вдруг породила неожиданное: — А вообще-то — я за твоим пленником. Сам отпустишь или просто с дороги уйдешь? Или сначала уж сразимся?
Стены дрогнули — это засмеялся Первомрак.
— Будешь драться с братом? За чудовище?
— Времена неверные, — отозвалась пустота. — Братья становятся чудовищами. Чудовища — братьями.
Боль отступила от крыльев — отпрыгнула, удивленная. Что он несет, — обреченно подумал Танат. Безумец. Почему не бросит вызов за трон. За славу. Как Владыка.
И мелькнуло — смутной тенью прозрения: он не бросит вызов, потому что знает, что Эреб его не примет. Потому что знает, что будет дальше.
— Что ж, — хохотнуло эхо, а может, тьма, — забирай. Посмотрим, сколько он принесет тебе пользы в том, что будет…
Будет… будет…
Боль ударила неожиданно, с размаху. В ушах отдался металлический звон, шум перьев, тяжкий удар… а потом Танат вдруг обнаружил, что лежит на полу, в луже ихора, и цепи не обвивают запястья, только там, за спиной, будто умирала в агонии какая-то непонятная Ананка: кричала, извивалась от мучений, заставляя его самого корчиться…
Звякнул обо что-то шлем.
— С-с-с-скотина тартарская приапорукая. На прощание, т-т-тварь…
Вслед за этим голос Климена Криводушного, Владыки (бывшего) Олимпа загнул такое, что Танат нашел в себе силы поднять голову из лужи крови.
Смерть, оказывается, можно удивить — когда говоришь такое, что ей не приходилось слышать.
Кронид присел рядом. Набросил на израненную спину плащ (Танат зашипел — крылья отозвались обжигающей болью). Буркнул:
— Ладно, пора выбираться.
И вознамерился сгрести бога смерти в охапку наподобие кокона. Танат сцепил зубы, оттолкнул руку Кронида, медленно, неверно попытался встать. Все равно не получилось самому — пришлось опираться на плечо олимпийца.
Мутило от вкуса собственного ихора, и не хотелось знать — что там с крыльями.
Темнота подземелий давила, накатывалась, подминала…
— Меч, — выдохнул Танат, протягивая руку. — Меч… поднять.
Кронид задержался. Поднял клинок с пола, передал хозяину. Оглянулся на что-то на полу — то ли на цепи, то ли еще на что-то, будто хотел с собой прихватить. Танат воспользовался остановкой, выдохнул хрипло:
— Я должен тебе… Кронид.
Родной клинок ходуном ходил в измазанных ихором пальцах.
Кронид махнул рукой со шлемом, определился и двинулся к выходу. Буркнул по пути:
— Отделал он тебя. Гестия плакать будет.
Танат промолчал. Ноги отказывались идти, голова клонилась на грудь, будто на нее Белокрыл решил чашку нахлобучить. «Гестия… будет» — и хорошо, что будет…
Кажется, нужно было еще что-то сказать. То ли спросить — почему он медлил и не ввязался в бой, хотя нет, это ясно. У него есть лишь право. У Эреба — право и оружие, неизвестно, на чьей стороне была бы победа. То ли сказать, что Кронид бездарно дрался — вышел с мечом, при преимуществе невидимости! И где махайру взял, вообще?
Но сказать получилось лишь самое главное.
— Ты начал войну, Кронид.
Ответ Танату Жестокосердному наверняка прислышался в бреду.