— Дело не в наказании. Подумай, каково было бы тебе, если бы твою переписку вскрыли и прочитали просто так, от нечего делать? И я не думаю, что Хельг такая уж большая величина, чтобы о нем писали тайные письма.
— У меня нет секретов от людей и богов. Поэтому мне все равно. — Парень душераздирающе вдохнул. — Ну и ладно! Йотун с ней, с вашей ротной, если ты такая правильная. Ты вот лучше скажи…
— Что сказать?
Сокурсник подмигнул:
— Хельг тебе нравится, да?
От такого предположения она оторопела:
— Нет! Разумеется, нет!!!
Ох, как эмоционально это получилось! Проклятье, не лучше ли было сразу сказать что-нибудь вроде: «Я его ненавижу. Я думала, что не умею ненавидеть, что ненависть — удел слабых, но он заставил меня ненавидеть, и поэтому я ненавижу его еще сильнее».
Ей восемь лет. Она стоит, еле сдерживая слезы обиды и ярости, а соседский мальчишка — пухленький, чернявый и горбоносый с наслаждением снова цедит:
— Полукро-о-овка! Немочь бледная!
Удар. Мальчишку учили драться, но он не ожидал нападения и теперь прижимает руку к разбитому носу.
Позже врач выправит свернутый нос, но гордым профилем соседу уже не хвастать.
Крупные красные капли пятнают белую тунику. Он вскакивает, выкрикивая угрозы и оскорбления, и вот уже на поляне для пикника, захлебываясь ненавистью, сплетаются два рычащих и ревущих зверька.
Вкус чужой крови, обломанные ногти, боль в сбитых костяшках, животное урчание, идущее откуда-то из самого нутра, и ненависть, ненависть, ненависть.
Она приходит в себя, сидя верхом на поверженном противнике и выкрикивая ему прямо в лицо:
— Моя мать в тысячу раз благороднее тебя, вонючий ослиный помет!
По лицу текут злые слезы.
— Что здесь происходит, юная леди? — Голос отца холоднее стылой февральской вьюги.
— Папа… — И становится очень страшно.
Отец говорил с ней, говорил перед этой поездкой. И она обещала, клялась, что будет выше любых насмешек. Что она будет достойна своего рода и своего происхождения, что не опозорит и не унизит свое имя.
И вот она его унизила.
Девочка встает с поверженного противника. Встает медленно. Встает так, будто воздух внезапно стал вязким и липким.
Надо повернуться. Надо встретиться с отцом глазами. Надо…
Она знает, что прочтет в его глазах. Презрение.
— Папа, — повторяет она дрожащим голосом и умолкает.
Что можно сказать? Как оправдаться?
Слова падают, как камни:
— Только глупцы отвечают на насмешки ударом. Только ничтожные и ни на что не способные ненавидят. Только слабые духом не умеют обуздывать свои чувства.
— Папа, — шепчет девочка, — прости.
— Ты разочаровала меня, — говорит отец, и это как приговор. А потом добавляет то, что она слышала уже не раз за свою недолгую жизнь: — Неудивительно. Я слишком многого от тебя хочу. А ты всего лишь женщина.