Улыбаясь, подошел он к столу, где был ящик с пистолетами и где стоял старый официант.
— Смотрите! — воскликнул вдруг генерал, и в голосе его зазвучали теплые ноты. — Смотрите! Под слоем новой краски на стене я вижу глубоко вырезанное сердце, пронзенное стрелой и гусарской саблей. Это я вырезал это сердце для Аннушки Мятлевой. Красавица была девушка и, хоть дочь лакея, — не чета нашим кисейным, нервным барышням. Старые, старые дела… Где-то теперь красавица?.. Э-эх!
Вздохнув, он протянул руку и взял пистолет.
Никто не заметил, что подал его генералу измятый официант с внезапно ожившими и загоревшимися глазами.
Грянул выстрел.
Кабинет заволокло дымом.
Долго возились люди, вынося грузное, мертвое тело…
Все это видели ветхие черные липы, но теперь лишь шепчут они об этом, со страхом и грустью глядя на пустые, темные дорожки, покрытые опавшими прошлогодними листьями и пробивающейся повсюду сорной травой…
ОТКЛИКИ ДАВНЕЙ БЫЛИ
(Из цикла «Старый Петербург»)
В глухой сибирской деревушке, затерявшейся в безлюдней тайге, мне случайно пришлось заночевать.
Была осень. Одна из гончих собак отбилась от стаи, и никак нельзя было приманить ее. Видно, за лисой ушла или попалась волку.
Это меня задержало и заставило заночевать в Истмановой.
Хозяин избы, высокий, стройный крестьянин со строгим, почти суровым лицом, ввел меня в чистую горницу и сказал:
— Гостем будь — рады гостю!
Пока ставили самовар, я осматривал комнату и среди разных портретов, развешанных по стенам, заметил старинное изображение корабля, на фоне которого было помещено какое-то очень знакомое здание. Я долго не мог вспомнить, где видел я этот могучий, закругленный, как у крепостных башен, угол с далеко выступающим, тяжелым карнизом и маленькой, почти потаенной дверью на уровне земли, словно лаз в пещеру.
Я видел такие замки в Бретани, но откуда изображение их попало сюда, в неизвестную, вероятно, даже местному исправнику деревню Истманову?
Когда хозяин внес самовар, он, заметив мое любопытство, шмыгнул по моему лицу сторожкими глазами и хитро улыбнулся.
— Старинная картина! — сказал он.
— Это-то я вижу, — ответил я, — но не понимаю, что обозначает картина?
— Михайловский дворец это — в Петербурге, — проговорил, словно нехотя бросая слова, хозяин.
Я даже вскрикнул. Это был юго-западный угол Инженерного замка, находящийся рядом с лестницей, ведущей в церковь.
— Почему же он нарисован на этом корабле? — спросил я.
Хозяин подумал немного, а потом, словно решившись, сказал:
— Хлыстовский корабль там был лет десять, пока его не разорили. Молельня, что ли, сектантов-хлыстов…
И опять каким-то тусклым и принужденным сделался его голос.
Я видел, что мой хозяин не хочет сразу всего говорить и не стал настаивать.
Только тогда, когда три стакана чаю с коньяком покрыли суровое лицо крестьянина румянцем, он сам начал свой рассказ.
— В Михайловском дворце, при Александре Благословенном, был смотрителем полковник Татаринов, женатый на знатной и богатой. Барыня жила скромно, никуда не ездила, никого не принимала, только книги разные старинные по делам церковным читала. Ученая, ровно начетница была. Долго так жили Татариновы, а потом стал муж замечать, что гости стали к жене ходить, все знатные, богатые и такие же, как она — строгие и молчаливые. Чуял неладное полковник, да жена ему ничего не сказывала.
Раз только пришла к нему и говорит:
— Уходи из дома и денщиков ушли. Если удастся, что задумала я — в больших чинах и почете умрешь. Теперь только не спрашивай и никому ничего не говори!