Я совершенно явственно расслышал над головой топот ног, удары по чему-то мягкому и стоны, громкие и жалобные.
Майя встала и, подняв кверху побледневшее, искаженное лицо, дрожала и слушала.
— Не скажу! не скажу! убейте… убейте, — кричал кто-то наверху прерывающимся голосом.
У меня, тринадцатилетнего мальчика, шевельнулись волосы на голове. Я хотел убежать, но Майя взяла меня за руку и зашептала:
— Они не придут сюда! Это папа и мачеха бьют бабушку, бедную бабушку.
— За что? — шепотом спросил я.
— Они хотят узнать, где спрятаны мои деньги… мама оставила их мне.
Наверху шум прекратился, замолкли стоны и крики.
— Бедная бабушка… она лежит теперь там… — вздохнула девочка, но вдруг встрепенулась, и, подняв кверху пальцы, шепнула:
— Она поднимается… ползет к двери… ушла…
Я не знал, что мне делать. Хотелось уйти, так как страх не покидал меня, но мне стыдно было оставить Майю и я решил дождаться, пока кто-нибудь придет.
Мы начали разговаривать, и девочка рассказала, что ее папа — немец, капитал торгового парохода; он женился на индуске из Траванкора, дочери знатного раджи, и увез ее в Россию.
— Мама умерла, — сказала девочка. — Она все плакала и называла себя несчастной. А когда уже совсем умирала, позвала бабушку и дала ей что-то для меня. Бабушка спрятала, и папа бьет ее, бьет и мачеха, чтобы она им отдала, но бабушка не дает. Только Майе отдаст она это, когда Майя вырастет.
— Тс… тс… — приложила девочка палец к губам. — Кто-то идет сюда…
Теперь и я различал тихий шорох медленно приближающихся шагов.
— Это бабушка! — радостно крикнула девочка и бросилась к двери.
Седая старуха с такими же горящими глазами, едва держась на нотах, вошла в комнату и со стоном почти упала на диван.
Она тяжело дышала, и по ее лицу, покрытому синяками и ссадинами, медленно катились тяжелые капли крови. Из-под опущенных век глаза ее смотрели на меня.
Наконец она шевельнулась и сказала что-то Майе на непонятном мне языке.
— Подойди к бабушке! — дотронулась до моей руки девочка. — Бабушка говорит, что если ты исполнишь ее просьбу — тебя Бог наградит большим счастьем. Если обманешь — убьет Он тебя. Снеси записку! Тут написано, куда…
— Снесу, — сказал я решительным голосом. — Сейчас же снесу…
Не успела Майя перевести моих слов, как в коридоре раздались голоса и шаги. Я поспешно спрятал письмо в карман и направился ж двери.
— Вы куда? — спросил меня высокий, толстый мужчина с красным лицом.
— Домой! Урок кончен! — сказал я.
— А! И вы здесь? — почти крикнул он, увидев старуху.
В его голосе было столько злобы, что я двинулся, чтобы защитить старую индуску.
Но он сразу же овладел собой и, улыбаясь, сказал:
— Бедненький! Вы, верно, напугались? Это — сумасшедшая старуха. Мы ее жалеем и не отдали в больницу. Она иногда убегает из своей комнаты, и тогда может напугать.
…В тот же вечер я снес письмо по назначению. Меня встретил мусульманский мулла, почтенный, важный старик. Он прочел письмо, печально покачал головой и, протягивая мне руку, сказал ласковым голосом:
— Доброе дело! Очень доброе дело! Спасибо большое. На другой день, вернувшись из гимназии, я нашел записку с отказом от урока в Измайловском полку. Через несколько дней я был у черного дома и узнал, что жильцы оставили его и уехали из Петербурга.