Девушка пугливо вглядывалась в темноту, прикрыв ладонью глаза от света костра. Всплески воды и глухой рокот весел в уключинах приближались.
Через минуту в освещенном огнем круге с бежавшими от него по воде длинными полосами света появилась большая лодка с опущенными парусами и целой горой бочек, снастей и тюков.
— Хунды-янь! — воскликнула девушка, всплеснув руками и восхищенными глазами глядя на нос лодки, где виднелась высокая фигура человека.
Красная рубаха стоявшего на носу алым пламенем блеснула при свете костра и, сразу потухнув, нырнула в темноту.
Но девушка успела разглядеть черные волосы и яркие глаза человека и с дрожью в голосе тихо повторяла:
— Хунды-янь! Хунды-янь!
С восхищением она рассказала отцу о красивом пришельце и его красной, как цветок опьяняющего мака, рубахе.
Старый китаец-рыбак нахмурился, но, заметив, что неизвестные люди мирно копошатся на другом берегу, около разведенного ими костра, успокоился и, поужинав, поплелся в фанзу.
Девушка мыла посуду и, тихо напевая, поглядывала на противоположный берег бухты, где, догорая, костер пришельцев светился маленькой желтой точкой.
Щелкал соловей в кустах, а другой, еще более голосистый и опьяненный, свистел и заливался в ветвях старых ильмов на соседней горе.
Девушка заслушалась и, опустив голову на грудь, тосковала о чем-то неизвестном, но дорогом и знойном, как солнце, как радость. Зашуршал песок под чьими-то шагами, и она в изумлении подняла голову.
Высокий человек с лодки в красной рубахе стоял перед ней и глядел ей в лицо большими, задумчивыми глазами.
— Я видел тебя, девушка! — сказал он. — И пришел.
— Хунды-янь!.. — прошептала она, не поняв его слов.
Он сел рядом с ней и, обняв ее, бесстрашную и молчаливо покорную в эту душную летнюю ночь, полную непонятных, могучих зовов, рождающихся трепетов земли и горячих шепотов кустов и трав, привлек к себе….
Уже поблекло небо и побежали по нему белесоватые тучки, когда она, усталая и счастливая, вошла в фанзу, где громко храпел старый китаец, и, свернувшись комочком, уснула, шепча:
— Хунды-янь… хунды-янь…
И снились ей поцелуи, ласки и странно-понятные, хотя чуждые слова этого высокого, такого нежного и красивого человека с черными мягкими волосами и добрыми, тихими глазами.
Наутро она вышла из фанзы и крикнула пронзительно и жалобно.
На противоположном берегу никого уже не было. Там виднелись лишь вырубленные кусты, да взвивался кверху сизый дымок не потухшего еще костра.
Она побежала прочь от дома и, взобравшись на высокий мыс у выхода из бухты, окинула взглядом сверкающую на солнце ширь океана.
Большая, глубоко сидящая в воде лодка медленно плыла вдоль высокого берега, то выгибая вперед надувающиеся паруса, то прижимая их к мачтам.
На корме ярким пятном рделась красная рубаха.
— Хунды-янь! — призывно крякнула девушка. — Хунды-янни…
Но долго никто ей не откликался. Наконец, налетела чайка и начала кружиться, а ее скрежещущий, стонущий крик сливался с жалобным зовом девушки:
— Хунды-янь… хунды-янь… Ой-е!..
— Ты вот меня попрекал, барин, за Кыма! — говорил, лежа на дне лодки, Гаврила и поглядывал на сидевшего на руле Колесникова. — А сам разве лучше? Вот девчонку-то китайскую обманул нынче, а что она теперь делать-то будет?
— Я же ее силой не неволил, Гаврила! — ответил Колесников, улыбаясь глазами. — Ночь была тихая, теплая, и все кругом шептало. Любовь пришла, как приходит день, и ушла, как уходит ночь. Что же здесь плохого?
Но Гаврила не ответил. Он уже мерно похрапывал, прикрыв глаза картузом и раскинув руки.
А Колесников тихо напевал что-то и уверенно вел баркас в сторону белеющего камня, за которым был поворот к Владивостоку.