— Кым? — спросил Колесников. — Кто он такой?
— Он, видишь ты, хозяин этой барки. Хорошая, ходкая барка, что твой пароход. Он ходит с нею вдоль берега, да и скупает все, что добудут в тайге бродячие корейцы, все скупает, что подороже: панты[36], соболя, корешки[37], чибет[38] и золотишко. Скупает дешево. На водку да порох меняет и везет к себе, а там расторгуется.
— Ловкий! — заметил, улыбнувшись, Колесников.
— Ловкий и фартливый! Ни разу никому не дался, а уж сколько за ним охотилось народу! Да, не дается старик. Про Кыма говорят, что он самый большой богатей у себя на родине, а скупой — старый черт! Сам барку свою водит. Вот, гляди, барин, — и теперь он там из-за борта глядит…
— Староста! — раздался голос рыбака с дальней барки. — Зачинать, што ли?
Гаврила подумал минуту, а потом поднялся и махнул рукой.
— Ставь все паруса! — крикнул он. — Гонись! В топоры возьмем!
Голос старика прокатился над водой и утонул вдали. Три лодки с надутыми парусами помчались к корейской шхуне.
На ней заметили этот маневр, и тотчас же два широких паруса зашуршали, поднявшись на боковой кормовой мачте.
Барку сильно накренило, и она, легко скользя, пошла быстрее, оставляя за собой седой, шипящий след.
Началась погоня. Лодки рыбаков окружили кольцом шхуну и мчались к ней, то отставая, то нагоняя ее при сильных порывах ветра.
— Догоним! — шептал старик. — Догоним! Бизани ведь, нет? — без нее не уйдешь! Виляет и кидается… Не уйти!..
И он, зорко глядя вперед, все сильнее упирался в длинную рукоятку руля.
Часа через два все было кончено. На палубе шкуны валялись разбитые ящики и бочки, разорванные паруса и сети, а среди них, скорчившись, лежал ничком старый кореец в окровавленной белой курме[39].
— Попался-таки Кым! — радостно произнес Гаврила, толкнув ногой окоченевшее уже тело корейца.
— А те доплывут, как думаешь? — спросил Колесников, смотря в сторону берега, где по временам что-то чернело, скрываясь за набегающими волнами.
— Куда тут поплывешь? — засмеялся старик. — Разве на тот свет, как те, что раньше поскакали в воду! Ну, готово там, что ли? — крикнул он.
— Готово, староста! — раздались радостные голоса рыбаков, перегружавших добычу с шкуны на свои баркасы.
— Ну, ребята! — крикнул вновь старик. — Вы ступайте в Уссурийский залив. Степаныч пособит вам сплавить все, что добыли, а сами, как справитесь, — назад идите, а мы уж вас найдем… Недалеко в заливе притаимся.
Два баркаса, глубоко уйдя в воду, повернули назад и тихо поплыли, держа курс на Владивосток.
Ушла и лодка старосты, ныряя с высоких гребней вниз и вновь вскидываясь кверху, как чайка, борющаяся с ветром. Море было пустынно, жутко; словно призрак мертвеца, кидалась из стороны в сторону корейская барка, бросаемая на волнах, несущих ее все ближе и ближе к берегу, где белела седая полоса воды, бьющейся у гряды острых, черных камней.
В небольшой бухточке, спрятавшейся среди гористых берегов, весело горел и потрескивал костер. Длинные, кровавые отблески бежали по спокойной воде и освещали низкую черную фанзу с прилегшими к ней вплотную кустами дубняка.
Около огня стояла китаянка и, прикладывая ко рту сложенные в рупор руки, выкрикивала:
— Ой-е! Ой-е!
И кто-то издалека отвечал ей громким голосом, грузно катящимся по сонной поверхности бухты:
— Най-ли! Хо Най-ли![40]
Молодая девушка хлопотала около огня, готовя поздний ужин и поглядывая темными, лукавыми глазами на небо, усеянное низко опустившимися, загадочно поблескивающими звездами.
И вдруг девушка подняла голову и прислушалась.
Тихо всплескивала вода под мерными ударами весел и журчала под носом лодки.
Слышались негромкие голоса людей, изредка перебрасывающихся короткими словами.
[36] Панты — весенние целебные рога оленя.
[37] Корешки — ценящиеся китайцами на вес золота корни женьшеня, возвращающего, по преданию, молодость и силы.
[38] Чибет — цибет — пахучий корень редкого растения, из которого приготовляют духи и лекарство от отравления опиумом и гашишем.
[39] Курма — теплая кофта.
[40] Най-Ли — женское имя. Хо Най-Ли — дорогая, милая Най-Ли.