Старик быстро зашагал к тому месту, откуда они стреляли в корейцев.
Остановившись здесь, среди кустов, из-за которых на него мрачно смотрела ночь, Гордец задрожал.
Костер, ярко блестевший внизу и отражавшийся в реке, горел там, где сидели убитые корейцы.
— Вот оно что… — угрюмо повторил старик и вдруг заторопился.
Он почти бегом спустился по крутому склону берега и начал собирать свой мешок.
Губы Гордеца пересохли и как-то стянулись, обнажая ровные, стертые от времени, но крепкие зубы.
— Митька! Митька! — повторял старик. — Нашел у корейцев в корзине. Пустую половину бросил, а которая с алмазом, ту забрал, да и убежал с нею!..
С этими словами он вскинул на спину котомку, вложил в винтовку патрон и, быстро перейдя речку, зашагал по болотистому, гулко чавкающему под его ногами, берегу, вслед за Митькой.
Пять лет знал Митьку старый таежник, делил с ним все невзгоды полубродяжьей, полуразбойничьей жизни, и ни разу Митька не обманул его.
Отнятые у китайцев золото и панты[27], добычу от «белых лебедей», убитого тигра или оленя — все делили между собой поровну и копили деньги.
Для чего — этого они не знали. Будущего у них, безродных и, вероятно, преследуемых законом, не было. Накопленными деньгами они не пользовались.
Тайга, бродячая жизнь и короткие зимовки в селах требовали очень немногого, и деньги этих людей лежали припрятанными где-нибудь в укромном месте, известном только им одним.
И вдруг подозрение, острое и мучительное подозрение, граничащее с уверенностью, охватило Гордеца.
Он быстро шагал по болоту и порой шептал, тревожно поглядывая вперед:
— Ну, скажи — нашел такое богатство, о каком и не слыхивали, да и дели, как раньше делил! А не кради у товарища. Ведь за такой алмаз оба мы людьми бы сделались! Обоим бы хватило… А тут, на тебе! Взял и убежал… Прыткий!.. Корешки, мол, продавать…
И Гордец разразился тяжелыми острожными проклятиями и по временам смеялся злым, лающим смехом.
Всю ночь на болотистом берегу речки чернелась высокая фигура старика.
Он быстро шел, бормоча что-то и крепко сжимая в холодных руках винтовку.
Гордец видел, как в густой траве блеснули две яркие точки и вдруг остановились.
Следил ли за ним потревоженный тигр или степной волк — об этом старый бродяга не заботился, но он смотрел на эти горящие в темноте глаза и шептал, как в бреду:
— Переливается… переливается разными огнями… алмаз! Алмаз… алмаз! — завопил он диким, надтреснутым голосом и пустился бежать.
Две горящие точки дрогнули, а потом начали быстро мелькать в траве и кустах и потухли.
Слышалось только чавканье болота и неясное, глухое бормотанье Гордеца.
— Украл алмаз… украл и убежал! — громко выкрикивал старик и, пугаясь своего голоса, шагал быстрее и быстрее, не теряя следов Митьки.
Поднялся ветер и дул ему прямо в лицо.
На горизонте собирались тяжелые, черные тучи и грозили дождем.
Но старик не видел туч, не замечал резкого ветра, который сорвал с него шапку и, разметав, трепал его длинные седые волосы.
Блеснувшая при свете луны сталь винтовки напомнила старику сверкание алмаза и возбудила в нем прежнее злобное подозрение.
Алмаз, огромный, прозрачный алмаз, как наяву, плыл перед его лихорадочно блестевшими глазами, прыгал и сверкал, дразня и маня старика.
— Какой «хрусталь»[28], чистенький, ровный!.. Камень самоцветный, так радугой и отливает! — шептал Гордец и с нежностью гладил холодный ствол ружья, безумно вперив глаза в темноту.
[27] Панты — весенние рога оленей, ценящиеся как целебное средство на всем азиатском Востоке.
[28] «Хрусталь» вместо кристалл.