— Куда же мы поедем? — спросил я.
Проводник пожал плечами и посмотрел на меня растерянным взглядом.
Я направил лошадь к ближайшей землянке и крикнул:
— Эге! Возьмите лошадей!
Из землянки выбежал молодой, красивый китаец и взял повод.
— Хочу отдохнуть у вас. Можно? — сказал я по-китайски.
— Можно, капитан, — ответил китаец, и лукавая усмешка пробежала по его лицу. — Не надо говорить по-китайски, трудно говорить по-китайски. Можно по-русски. Я — бой[32], служил во Владивостоке, служил в Хабаровске и Харбине и говорю по-русски.
Привязав лошадь к косяку над низкой дверью, он вошел в землянку и оглянулся, приглашая нас. Мы с проводником вошли в темные сени, куда попадал свет только через узкую щель. Китаец открыл дверь и пропустил нас в жилое помещение. На лежанках, раскинувшись в разных позах, куря или играя в кости и карты, лежало около десятка китайцев.
В воздухе плыли сизые струн дыма опия и табака, и чувствовался тот сладкий, дурманящий запах, которым всегда пропитаны китайские гостиницы и притоны на окраинах городов.
Бой, назвавший себя Юмен-Леном, сказал что-то своим товарищам. Они только молча кивнули головами.
III
Дни голода
Прошла ночь…
Да и успела ли она еще пройти? На теплой лежанке она показалась мне кошмарной. Меня ежеминутно будили крики, стоны, неясное бормотание китайцев, душили меня клубы дыма и какая-то слепая темнота, тяжелым камнем налегшая на мозг и душу.
Когда я протер глаза, я заметил, что мои соседи уже не спят. Они подняли головы и чутко слушали, часто раздувая тонкие ноздри. Было что-то звериное в их лицах и немножко скошенных глазах.
Один из китайцев тяжело вздохнул, опустился на циновку и что-то сказал.
И все тотчас же покорно легли, мрачно уставившись в потолок, где качались и трепетали длинные закоптелые нитки паутины.
Я наскоро оделся и вышел на улицу.
Какой-то стон шел из середины города и с каждым моим шагом усиливался.
Там, где все улицы сходились, была площадь. Посередине ее стоял низкий и толстый пень спиленного старого дуба Он весь потемнел, и по нему шли до самой земли черные потоки.
Была ли это кровь или случайные полосы выступившей гнили, — этого я тогда не мог определить.
Вся площадь была запружена народом. Люди негромко разговаривали и этот говор казался рокотом морского прибоя. Все головы с тревожным любопытством вытягивались в сторону столба, и глаза загорались ожиданием.
Заметив неподалеку Юмен-Лена, я протискался к нему и хотел было расспросить его о происходящем, но он вытянул вперед голову, и я увидел, как сразу оживилось и вспыхнуло его подвижное, худощавое лицо.
Я оглянулся и увидел возле первого столба пожилого, высокого китайца.
— Юмен-Лен, пожалуйста, рассказывайте мне, что будут говорить! — попросил я, прикоснувшись к плечу боя.
— Хорошо… хорошо! — отмахнулся он от меня и впился глазами в ставшего у столба китайца.
Тот поднял худые, черные руки к небу и глухим, но внятным голосом начал говорить:
— Пять дней и пять ночей шел я с семью товарищами, выбранными вами, люди этого поделка. Ветер и дождь, туман и солнцепек терзали наши тела. Но мы шли — и не пугали нас ни тигры и барсы, ни даже ночные печальные тени, вестники скорой кончины. Путь наш был озарен светлой надеждой, что, как гласит предание, на пятый день пути мы должны встретить долину радости, где колосится ничьей рукой не сеянный рис и обсыпается тяжелое зерно высокого гаоляна. Но пришел и шестой день… На разных тропинках, о, горе нам! мы находили лишь белеющие кости людей, искавших раньше нас долину радости… Мы нашли это место, и… солгала сказка! Там, где сходились три реки и горы преграждали им путь, были набросаны обломки камней, а среди них мы видели листья женьшеня и следы кабанов. Мы едва дошли назад, чтобы принести вам грустную весть, что не нашли мы пищи и радости, но мы честно исполнили то, для чего послали вы нас…
— Смерть ему!
— Смерть всем!
Эти два окрика раздались одновременно в разных концах площади, и никто не знал, чьи уста произнесли жестокий приговор.
[32] Бой — слуга.