Краткий очерк истории и описание Нижнего Новгорода: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Менее чем через месяц явился и Вяземский с главными массами своей силы; с ним был еще другой воевода, Тимофей Лазарев[122].

Вяземский, став от города в версте, послал к нижегородцам письмо, в котором было все: и упреки, и обещания милостей самозванца и поляков, и, наконец, угрозы. Вяземский писал, что если город не сдастся добровольно и решится сопротивляться, то будет истреблен совершенно. Нижегородцы не дали ответа.

Нижний Новгород не мог выдержать продолжительной осады: в нем был недостаток съестных припасов и пороха, и нижегородцы решились сделать вылазку, несмотря на то, что силы Вяземского были многочисленнее их сил. Счастье благоприятствовало правому делу: Алябьев разбил сначала Вяземского, который стоял еще на Слюде[123] в ожидании ответа нижегородцев; потом разбил и Лазарева, который стал было спускаться с горы к монастырю Благовещенскому, чтоб напасть на город со стороны Оки, и должен был возвратиться на помощь товарищу.

Оба воеводы Лжедимитрия были взяты в плен: это случилось 7 января 1609 года. Победители, отслужив молебен в Спасо-Преображенском соборе, собрались судить воевод Лжедимитрия. Суд был короток: изменников приговорили к смерти. Вяземский не признавал этого суда: говорил, что воеводы не имеют права казнить его без указа царя; говорил и про обещание, данное царем при вступлении на престол, не казнить никого смертью без суда[124]; наконец, в отчаянии признавал и власть Василия и грозил нижегородцам мщением Лжедимитрия. Но ничто не помогло: изменнику не внимали верные нижегородцы, и его повесили на той же виселице, на которой был повешен за месяц перед тем Таскаев; та же участь постигла и умиравшего от ран Лазарева; потом тела мятежных были брошены в прорубь на Волге[125].

Вскоре за тем Алябьев выступил на Муром, где уже воевода самозванца, Плещеев, знал о разбитии Вяземского через боярского сына Андрея Ивашева, бежавшего из-под Нижнего, и просил помощи Сапеги; но Сапега, стоявший под Троицей, тревожимый вылазками лаврских защитников и ожидавший еще нападения из Москвы, не отвечал Плещееву, не отвечал и владимирскому воеводе Вельяминову, который также просил помощи, узнав от явившихся во Владимир сына Вяземского и поляка Хвиневского, что Алябьев после Мурома хотел идти на Владимир.

Дней через десять Алябьев явился под Муромом, скоро овладел им и остался в нем в качестве царского воеводы. Посланный им отряд очистил Владимир от мятежников и восстановил там власть Василия.

Враг Алябьева, воевода владимирский Вельяминов, говорит, будто бы во время этого похода в селах Яковцеве и Клину — притонах мятежников, разоренных Алябьевым, — нижегородцы «церкви Божии зажигали, и образа кололи»; может быть, это выдумала злоба приверженцев тушинского царика, чтобы очернить в глазах современников доблестных нижегородцев, ратовавших против мятежников за православие и законного государя[126].

Успехи Алябьева имели важные последствия: войска царика должны были разъединиться; многие полки тушинские отступили от Москвы и лавры, чем и облегчили осаду. Жители городов и уездов, освобожденные от вольницы, не только признали по-прежнему власть Василия, но стали вооружаться для поддержания прав его. Первыми показали пример балахнинцы. Главою восстания был некто Иван Кувшинников (по другим сведениям Кушников). Глядя на балахнинцев, восстали и в других местах.

Так стали собираться на западе от Нижнего верные сыны отчизны. Федор Нагавицын в Городце (по другим сведениям в Гороховце), сотник Федор Краснов в Юрьевце, крестьянин Григорий Лапша в Решме, Иван Деньгин в Холуе сделались их предводителями[127]. Эти новые поборники правого дела, получив от воевод нижегородских — князя Репнина, князя Александра Михайловича Лыкова и Димитрия Саввича Жедринского — подкрепление, пошли на Лух, где разбили поляков, захватили русских изменников и, последних отослав в Нижний Новгород, двинулись к Шуе. Под селом Дуниловым[128] они одержали победу над Федором Плещеевым, посланным от Лисовского. Плещеев убежал в Суздаль, а победители, продолжая утверждать власть Василия, приводили жителей к крестному целованию; потом они сели на суда и отправились вверх по Волге.

Там также действовали доблестные сыны отчизны и люди благонамеренные. Знаменитый гость Петр Строганов и немец Даниель Ейлов собирали жителей Костромы, Галича и Вологды. Достигнув Костромы, нижегородцы, балахнинцы, городчане и прочие напали на поляков и приверженцев самозванца, имевших пристанище в Ипатьевском монастыре, и разбили их. Доблестные подвиги Алябьева открыли также свободный путь и Ф. И. Шереметеву, против которого действовала вольница под начальством Шенгурова, Яникеева и других.

Шереметев пришел в Нижний Новгород 1 мая с 3500 ратников. Отсюда послал он в разные места отряды для окончательного утверждения власти Василия в очищенных городах, а сам пошел к Мурому, оттуда к Касимову, который и взял. Здесь пришли к нему послы царские с жалованным словом и выговором за медленные действия. Из Касимова Шереметев пошел к Владимиру, оттуда к Суздалю, и, не зная местности, попал нечаянно на Лисовского и был им разбит; потом, отступив к Александровской слободе, соединился со Скопиным-Шуйским.

Царь и Алябьева наградил похвальною грамотой, 27 мая 1609 года, но так же, как и Шереметеву, выговаривал за медленность. Алябьев до мая месяца почему-то не шел к Владимиру и не посылал ратников для соединения с ярославцами и дальнейшего похода к Троице[129].

Крепкое стояние Троицко-Сергиевской лавры, успехи князя Скопина-Шуйского, содействие шведов, верность Нижнего Новгорода обещали упрочить власть Василия и восстановить спокойствие православного царства, как вдруг смерть юного героя, которому восторженные москвичи «воздаша велию честь… и биша ему челом», которого прославляли «яко Давида со мнози юноши, паче Саула»[130], разрушила все, и все, по смерти Скопина-Шуйского, восстало против Василия: Ляпунов, шведы, ободрившийся царик со своими приверженцами, крамольные бояре, замыслившие призвать на престол московский Владислава, и несчастный потомок несчастных князей суздальско-нижегородских, не захотевший добровольно сделаться нижегородским удельным князем, был сведен с престола 17 июля 1610 года и пострижен в иноки[131].

Дума боярская, приняв верховную власть, взялась теперь спасать царство: она звала все города к восстанию, звала ратников для защиты Москвы и государства, разные чины — для избрания государя всею землею; но не ей, полной разномыслия, суждено было совершить великий подвиг.

Является Жолкевский на «нолях хорошавских»[132], и в Москве согласились, кто волей, кто неволей, на избрание Владислава, в том числе и сам патриарх, убежденный Жолкевским. Митрополит Филарет, князь Василий Васильевич Голицын, князь Данила Иванович Мезецкий избираются в посольство к Сигизмунду и едут просить у него сына на престол московский. Затем следует занятие Москвы Жолкевским вопреки договору. Открывается замысел Сигизмунда обладать Россией не для сына, а собственно для себя. Филарет, Голицын и другие их спутники из посланников делаются пленниками; Смоленск, защищаемый неустрашимым Шеиным, падает, и Жолкевский с поляками, укрепясь в Москве, «все державство московское начата правити»[133] и везде стал посылать своих воевод и судей. В это время в Нижний Новгород был прислан дьяк Горихвостов, но нижегородцы не приняли его; они, кажется, также не целовали креста Владиславу; по крайней мере, летописи и другие акты русские не говорят об этом ни слова[134].

Видя замыслы Сигизмунда, клонящиеся к порабощению России и погибели веры православной, Гермоген, не внимая ни убеждениям Боярской думы, ни угрозам поляков, разрешил Москву от присяги Владиславу, проклял еретика и начал делать воззвания к верным сынам отчизны, приглашая их стоять за православие и отечество.

В начале 1611 года воеводы нижегородские — князь Репнин и Алябьев, возвратившийся из Мурома, — получили от патриарха грамоту. Святой старец горько жаловался на низложивших Василия и на тех, которые замыслили предать Россию Польше. «Вышла несправедливою пословица, — писал он 10 октября, — которая говорит, что красота граду старые мужи; нет, у нас старые и молодые беду доспели, и за то дадут они ответ на суде страшном. И это пишем мы к вам для того, чтобы знали все, как они несправедливо, без боярского ведома, без совета с нами, и без ведома народа государства Московского, восстали на царя. Они советовали на него злая, Бог же советывал о нем благая, ибо на Него и Пречистую Его Матерь возлагал царь надежду свою. От того и погибли они, ибо маломощна крепость людей, Бог же великомощен. И в летописцах записали мы это чудо, да и прочие не дерзают таковых творити. Господь стражем поставил меня над вами, охранять повелел вас, чтобы сатана кого не украл, а вы самовольно диаволу преклоняетесь. Обратитесь же от смерти в живот, обрадуйте своих предков, которые не только в Московское царство врагов своих не впускали, но сами в морские отоки в дальние расстояния и в незнаемые страны, яко орли острозрящие и быстролетящие, яко на крылиях паряще, и вся под руку покоряху Московскому Государю Царю; вы сами тому свидетели. Бога ради, ревнуйте своим предкам, не отметайтесь от веры, в которой родились». Не говоря прямо о Владиславе, Гермоген, уже теснимый поляками, все-таки решился передать нижегородцам свое отвращение к царю иноземному: «Вы видите, — писал он, — как ваше отечество чуждыми расхищается, как ругаются над святыми иконами и храмами, как проливают кровь неповинную. Тягостно будет слуху вашему, если стану приводить примеры от Божественных писаний. Но где найду я примеры? Бедствий, подобных нашим бедствиям, нигде не было, ни в каких книгах не найдете вы подобного. Один только пример приведу вам: в сороковое лето после смерти Спасителя, Богоубийственный и мятежелюбивый народ иудейский взбунтовался, выгнал царя своего Ирода Агриппу, и, подобно вам, избрал на царство убийцу Аханана и Симеона Идумеянина. И пришли римляне, Святая Святых разорили, Иерусалим пленили, и все мечу, огню и работе предали, и все пришло в запустение. Сему ли вы ревнуете? Сего ли хотите, сего ли жаждаете? Заклинаю вас именем Господа Бога и Спаса нашего Иисуса Христа, отстаньте от пагубного начинания, пока есть еще время».

Жители Москвы также писали нижегородцам: «Гибнет Москва, а Москва есть основание России; не забудьте, что пока крепок корень, то и древо крепко; не будет корня, на чем оно будет держаться? Для Бога, судии живых и мертвых, не презрите бедного и слезного нашего рыдания. Здесь образ Божия Матери, писанный Лукою Евангелистом, здесь Петр, Алексей, Иона чудотворцы. Разве вы не православные? Разве это вы ни за что считаете? Страшно говорить это, страшно и писать. Зачем много писать о головах своих, когда веру христианскую мы видим переменяемую в латинство, и церквей Божиих разорение. А из вас никто и не думает того, что и с вами тоже будет. Пощадите нас бедных и душами и телами, к концу погибели пришедших, станьте с нами заодно против врагов креста Христова. Пошлите нашу грамоту во все города, чтобы всем была известна наша погибель конечная. Поверьте, что не многие из нас идут вслед за изменниками Салтыковым и Андроновым. У нас милость Божия, Пречистыя Богородицы и Московских Чудотворцев, да святейший Гермоген патриарх, как истинный пастырь, душу свою полагающий за веру христианскую. Ему все православные следуют, хотя и не восстают явно».

«Не поругана ли вера наша? — писали опять москвичи к нижегородцам уже из Смоленска, — не разорены ли Церкви Божии? Ни сокрушены ли и не поруганы ли злым поруганием и укоризною божественные иконы и Божии образа? Где наши головы, где жены и дети, братья, сродники и друзья? Не из тысячи ли десятый, не из сотни ли один остался из нас? Мы пришли из разоренных городов в стан короля под Смоленск, живем здесь немало, кто год, а кто и больше, хотим выкупить из плена, из латинства бедных своих матерей, жен и детей, и никто над нами не смилуется». Просили также москвичи не верить Салтыкову и Андронову и помнить веру, поставляя в пример Шеина, доблестно подвизавшегося в Смоленске; и оканчивали свое послание следующими словами: «и послали есмя к вам товарищей, а имен их не написали, страха ради смертнаго»[135].

И в другие города, кроме Нижнего Новгорода, достигали воззвания патриарха и москвичей, и на них откликались люди русские. Ляпунов прежде других вождей успел собрать в Рязани поборников святого дела, и от себя уже рассылал грамоты, призывая к вооружению[136].

Князь Д. Т. Трубецкой действовал в Калуге, Масальский в Муроме, князья Пронский и Козловский в Романове, Мансуров в Галиче, Нащокин в Вологде, Волконский в Костроме, Волынский в Ярославле, Измайлов во Владимире, Вельяминов в Новгороде; атаманы Заруцкий и Просовецкий также шли на помощь к русским, первый из Тулы, а последний из Суздаля.

Большая часть этих вождей прежде были против Василия и служили самозванцу; теперь, когда уже не было царя, который в глазах гордых бояр был не более как «некто от синклит», и когда погиб самозванец, этот призрак, явившийся Бог знает откуда, прикрытый священным именем царя прирожденного, все они (конечно, кроме казацких атаманов) шли спасать Русь, отстаивать у иноземцев права царя, которого «Бог даст».

Между тем Казань, недовольная вступлением поляков в Москву, взбунтовалась и целовала крест Лжедимитрию, не зная, что он уже погиб; во время этого бунта был убит воевода Богдан Яковлевич Бельский, старавшийся отклонить казанцев от присяги царику: казанцы сбросили его, по наущению дьяка Никанора Шульгина, с башни; но, получивши через три дня известие о погибели самозванца, раскаялись и в своей присяге, и в убийстве несчастного воеводы[137].

В Нижнем Новгороде 12 января 1611 года получили увещание от патриарха, чтоб нижегородцы стояли за православие и шли с прочими верными на защиту Москвы. Это увещание послано было Гермогеном со свияжским посадским Родионом Моисеевым[138] «речью», т. е. на словах: патриарх уже находился во власти поляков.

Января 24 нижегородцы заключили с балахнинцами договор на совокупные действия и общую крестоцеловальную запись отправили к Ляпунову; причем просили у него совета, когда выступить войску из Нижнего Новгорода и какой дорогой идти; также просили его прислать в Нижний «добрых людей» для совещаний.

В конце февраля прибыли в Нижний Новгород посланные от Ляпунова — стряпчий Иван Биркин и дьяк Семен Пустошкин. Ляпунов писал к нижегородцам, чтоб они выступили на Москву по дороге, какую сами выберут, но скорее, чтобы могли соединиться с ним и прочими воеводами под Москвой в один день, и в свою очередь просил взять с собой пороху и свинцу десять или двадцать пудов, потому что боевые запасы во всех украйных городах оскудели[139].

Передовая рать нижегородцев выступила из Нижнего 8 февраля, а главное войско под начальством Репнина, с полками низовскими, 17 числа. Передовые отряды, соединясь с Просовецким во Владимире 11 февраля, бились с приверженцами Владислава, которыми начальствовали князь Иван Куракин и князь Борис Черкасский. Победа осталась на стороне защитников православия: Куракин бежал, а Черкасский попал в плен.

После чего Просовецкий и нижегородцы пошли далее к Москве. Репнин, соединившийся на дороге с Масальским и Измайловым, догнал их и все они в марте достигли Москвы, где встретили Ляпунова, пришедшего с войском из Рязани, и других воевод, приведших войска из Вологды, Романова, Галича и Костромы. В числе сподвижников Ляпунова был и князь Дмитрий Михайлович Пожарский[140].

Жители Москвы, как только достигли к ним слухи о всеобщем вооружении, оживились, не стали скрывать своей ненависти к полякам и готовились с нетерпением к истреблению притеснителей своих. Появление Пожарского с передовым отрядом войска Ляпунова еще более усилило их готовность к борьбе с врагами.

Поляки, видя это, хотели предупредить удар: по совету изменника и самого неистового злодея Салтыкова они в Вербное воскресенье выпустили из заключения страдальца Гермогена и заставили его совершить шествие на осляти[141], для того чтобы этой духовной процессией привлечь всех жителей Москвы в Кремль и перебить их. Умысел этот открылся, и жители Москвы не пошли в Кремль за вербой.

[122] См. «Нижний Новгород и нижегородцы в Смутное время», статья господина Мельникова в «Отечественных записках», т. XXIX, отд. II.

[123] Ныне Слюдой называется небольшой лесок около города за старой Московской заставой.

[124] При своем восшествии на престол Шуйский целовал крест — «ни над кем ничего не делать — без собору ни какого дурна». См. Летопись о мятежах.

[125] См. Никоновскую летопись и статью «Нижний и нижегородцы в Смутное время».

[126] См. там же села Яковцево и Клин Владимирской губернии Муромского уезда.

[127] См. Никоновскую летопись. Село Решма Костромской губернии, в 22 верстах от города Кинешма, который отстоит от Нижнего в 220 верстах; Холуйская слобода Вязниковского уезда Владимирской губернии.

[128] См. Никоновскую летопись. Село Дуденево Владимирской губернии Шуйского уезда.

[129] См. «Собрание государственных грамот и договоров», т. II—146, 186 и Никоновскую летопись.

[130] См. Летопись о мятежах и «Сказание Палицына».

[131] См. Никоновскую летопись и «Собрание государственных грамот и договоров», т. II—390 и «Историю государства Российского», т. XII, прим. 561.

[132] См. Летопись о мятежах. Хорошавские поля близ Москвы.

[133] См. «Сказание Палицына».

[134] См. статью «Нижний и нижегородцы в Смутное время». О принятии в Нижнем присяги Владиславу говорит только Немцевич. См. «Историю государства Российского», т. XII, прим. 608.

[135] См. «Собрание государственных грамот и договоров», т. II—496.

[136] См. «Акты Археографической экспедиции», т. II—174, 175 и 176.

[137] См. Летопись о мятежах и Никоновскую.

[138] Родион Моисеев и боярский сын Роман, или Рахман, Пахомов, презирая опасности, переносили вести из Москвы в Нижний и обратно. См. статью «Нижний и нижегородцы в Смутное время».

[139] См. «Акты Археографической экспедиции», т. II.

[140] См. «Собрание государственных грамот и договоров», т. II— 506 и 522.

[141] См. Никоновскую летопись. Шествие на осляти — известный церковный обряд, отмененный Петром Великим.