Краткий очерк истории и описание Нижнего Новгорода: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Пламенный патриот, чувствовавший в себе силы для совершения великого подвига — спасения отчизны, — долго думавший об этом, понимал, что он, мясной торговец, не мог быть единственным главой и совершителем великого подвига. Гордые бояре и другие титулованные лица не захотели бы действовать собственно под влиянием одного посадского; а что мог он сделать без высшего сословия, с одним народом? Да и народ едва ли бы доверился безвестному мяснику.

Поэтому-то Минин стал искать человека, который бы родом и доблестями ратными был известен Руси, заслуживал бы вполне ее доверия — черта, достойная особенного внимания, поучительный урок честолюбивым демократам, принимающим на себя роли руководителей народов, этим самозванным «периклам», которых в наше время развелось так много. (Благодаря Богу, только не на Руси православной).

Стольник князь Дмитрий Михайлович Пожарский по роду своему и подвигам как нельзя более удовлетворял желаниям Минина. Род Пожарского происходит от князя Иоанна Всеволодовича (брата св. Юрия, основателя Нижнего), владевшего Стародубом (что в нынешней Черниговской губернии). Потомок Иоанна в пятой степени, князь Василий Андреевич Стародубский принял название Пожарского от полученного им в наследство сгоревшего города Радогощи (Черниговской губернии в Стародубском уезде), который после пожара был называем Погаром, т. е. погорелым. Гонение на православных, воздвигнутое в Литве католицизмом при зяте Иоанна III, Александре, заставило князей Стародубских-Пожарских отложиться от своего повелителя и вступить в подданство России. Впоследствии они владели большими поместьями в нынешней Владимирской губернии, в окрестностях Стародуба на Клязьме и Суздаля. Жили они большей частью в последнем городе, где в Спасо-Евфимиевском монастыре были погребаемы.

Князь Дмитрий Михайлович двадцати лет от роду был «стряпчим с платьем» и подписал грамоту об избрании в цари Годунова; тридцати лет, в 1608 году, разбил близ Коломны скопища тушинского самозванца; в 1609 разогнал шайки разбойника Салькова; в 1610, во время возмущения Ляпунова против царя Василия, удержал в верности Зарайск; в 1611 бился, как сказано выше, с врагами в Москве, был ранен, отвезен в лавру, а оттуда в свое село Пурех, находящийся в Балахнинском уезде Нижегородской губернии[158]. И этого-то стратега хотел Минин поставить во главе ополчения; грамота лаврская окончательно утвердила великое намерение скромного посадского.

Средства нижегородцев не соответствовали их патриотизму, успех воззваний Дионисия и Авраамия был сомнителен, и потому нижегородские власти, духовные и светские, собрались в дом воеводы для совета о том, какими бы мерами начать великое дело восстания. В этом собрании кроме духовенства, воевод, стряпчих и дьяков были и почетные жители Нижнего Новгорода, в том числе и Минин.

Среди рассуждений, конечно, и споров, и сомнений вдруг Минин встал и сказал, как вдохновенный: «Святой Сергий явился мне сего дня ночью и повелел возбудить уснувших. Прочтите грамоты архимандрита Дионисия в соборе, а там что будет Богу угодно». Биркин усомнился в справедливости слов Минина. «Или хочешь ты, — возразил ему Минин, — чтоб я открыл православным то, что замышляешь ты?» Биркин не осмелился возражать ему, и все приняли мнение Минина. Минин давно понял Биркина и называл его «сосудом диавола»[159].

На другой день на колокольне Преображенского собора раздался звон колокола. Жители удивились — день был не праздничный — не трепетом поспешили в храм; кто ожидал услышать радостную весть о гибели врагов, кто думал узнать о новых еще бедствиях.

По окончании литургии протопоп Савва стал перед народом и сказал: «Увы нам, господне мои, чада и братие! увы нам! Се бо приидоша дни конечный погибели; погибает Московское Государство, и вера гибнет. О горе нам! О лютаго обстояния! Польские и литовские люди в злочестивом совете своем умыслили Московское Государство раззорити и непорочную Веру Христову в латинскую многопрелестную ересь обратити! И кто не восплачет зде, братие, кто же не источит источницы слезны от очей своих? Грехов ради наших попущает Господь врагом нашим возноситися! Увы нам, братие мои и чада! — благокрасный бо град-Москву оные еретики до основания раззорили, и людей его всеядному мечу предали; что сотворим, братие, и что возглаголем? Не утвердимся ли в соединении, и не станем ли до смерти стояти за веру Христианскую, чисту и непорочну, и за Святую Соборную и Апостольскую церковь честнаго Ея успения, и за многоцелебные мощи Московских Чудотворцев? Се же и грамата просительная властей Живоначальныя Троицы Сергиева монастыря». Савва прочитал грамоту; чтение его прерывалось рыданиями и восклицаниями предстоящих: «Увы нам! гибнет Москва, гибнет государство!»[160]

После того Минин вышел на площадь, где собрался народ, и сказал: «Буде нам похотеть помощи Московскому Государству, и то нам не пожалети животов своих; да не только животов своих, и дворы свои продавати, и жены и детей закладывать, и биты челом, чтоб кто вступился за истинную веру, и был у нас начальником»[161].

Нижегородцы единодушно приняли слова его; но Минин не ограничился словами: он принес на площадь все свое имение, деньги, украшения жены и даже оклады золотые и серебряные с образов; и все нижегородцы последовали его примеру, богатые и убогие, стар и млад, все несли в жертву отечеству, кто что мог. «На что нам, — говорили они, — наше имение, когда погибнет вера Христова?» Потом стали избирать военачальника. Минин предложил князя Пожарского, и все были согласны с его мнением. К Пожарскому отправили посольство, но Пожарский почему-то отказался; нижегородцы же хотели именно его видеть своим вождем, посылали к нему посольство за посольством, наконец, отправили архимандрита Печерского Феодосия с выборными от всех сословий города; посланные со слезами умоляли князя принять на себя звание вождя ополчения, и только тогда он согласился на их просьбу[162], но в Нижний все еще не ехал; а между тем там произошли смуты, явилось много желавших управлять делами и казной, возникли подозрения и недоверчивость против бескорыстия распорядителей, также стали пренебрегать распоряжениями воевод. Об этом знал уже Пожарский и написал к нижегородцам, чтобы они выбрали из посадских надежного человека для сбора и хранения казны. Письмо это Пожарский послал с Феодосием, а содержание его объявил посольству нижегородскому. Архимандрит и другие отвечали, что в Нижнем Новгороде нет такого человека, но князь прямо показал им на Минина.

Феодосий и прочие посланные, возвратившись в Нижний Новгород, объявили желание князя. Нижегородцы были довольны таким назначением и отправились к Минину в дом просить его, чтобы он принял на себя звание «выборнаго человека». Минин так же, как и князь Пожарский, сначала отказался от принятия должности, «для укрепления», говорит летописец, но нижегородцы просили его с «прилежанием», и он согласился и тут же написал приговор, по которому нижегородцы обязывались не только быть покорными и послушными начальникам и давать деньги ратникам, но в случае, если потребует надобность, то отдать все имение, продать или заложить жен и детей на содержание войска. Нижегородцы приложили руки к этому приговору; Минин, боясь, чтоб они, пораздумав о великости обязательства, «тово приговору назад у него не взяли», отослал его к Пожарскому[163].

Многие из писавших про это событие полагают, что Пожарский и Минин виделись прежде того и условились между собой о будущих своих действиях. Это подтверждает и летопись о мятежах: «…а с Кузьмою Мининым бысть у них (т. е. у князя Пожарского) по слову» и далее: «он же (князь Пожарский) им рече: есть у вас Козма Минин, той бывал человек служилой, тому то дело за обычай»[164].

Минин, если допустить его свидание с Пожарским прежде избрания князя в вожди, является не только человеком ума необыкновенного, но и глубоким политиком, одним словом, человеком государственным, который, подкрепляясь верой в Бога, действовал по глубоко обдуманным соображениям.

Так или иначе, а бесспорно, что Пожарский и Минин, прежде чем приступили к начатию своего великого подвига, обдумали все его следствия, предусмотрели и обсудили все могущие встретиться затруднения, и приняли свои меры и против перемены мыслей нижегородцев, и против алчности главных вождей московских, которые уже явно склонялись на сторону Лжедимитрия.

Скоро явились у нижегородцев помощники. Жители Смоленска после взятия его Сигизмундом, не желая подчиняться власти поляков, которых ненавидели, ушли в Калугу; туда же явились дорогобужане и вязмичи, отсюда они пошли под Москву и у стоявших там воевод просили себе убежища. Начальники отослали дорогобужан и вязмичей в Ярополч, но Заруцкий написал к своим казакам, чтоб они прогнали несчастных пришельцев из убежища их.

Смоляне были счастливее: их послали в Арзамас и не тревожили. Теперь они прислали в Нижний Новгород своих выборных — просить, чтоб нижегородцы приняли их в составлявшееся ополчение. Нижегородцы отослали их к избранному вождю своему, который все еще жил в Пурехе, и вместе с ними отправили еще посольство к князю с убедительной просьбой о скорейшем приезде в Нижний. Пожарский, отпустив посольство, велел смолянам идти в Нижний, куда вслед за ними отправился и сам[165].

Изгнанные вязмичи и дорогобужане, шедшие в Нижний Новгород, встретили князя на дороге и присоединились к нему. В сопутствии их-то вступил он в стены кремля нижегородского. Нижегородцы встретили его «и прията его с великою честию»[166].

Духовенство, светские власти и посадские, все спешили навстречу к своему избраннику — избраннику Божию. В тот же день явились и смоляне. Всем ратникам было выдано вперед жалованье из казны нижегородской.

Пожарский и Минин стали приготовляться к походу; слухи о нижегородском ополчении разнеслись всюду; из всех городов спешили русские стать под знамена Пожарского. Сначала явились коломенцы, потом рязанцы и украинские казаки — Пожарский всех принимал ласково, всем выдавал вперед жалованье, что еще более привлекало охотников биться с врагами.

Явились на службу князья Дмитрий Манстрюкович Черкасский, Дмитрий Петрович Лопата-Пожарский, правнучатный брат Дмитрия Михайловича, князья Хованский (зять Пожарского), Прозоровский, Гагарин, Михайла Дмитриев, Левашев, Плещеев, множество детей боярских, семнадцать казацких атаманов и старшин.

Казна нижегородская истощилась, пороху и свинцу также было мало, и потому Пожарский, Биркин и дьяк Василий Юдин писали грамоты во все города понизовые и украинские, на Вологду и Вычегду, прося у жителей денег, людей и выборных для земского дела[167].

Все города с готовностью спешили помочь нижегородцам или общему делу; только Казань оставалась глухой к воззваниям Нижнего. Шульгин составил новый план измены: он хотел сам властвовать в Казани под протекцией Владислава[168].

Пожарский и другие правители Нижнего Новгорода решились отправить в Казань посланца для убеждения Шульгина; посланцем выбрали Биркина. Минин, давно понявший этого человека, не советовал посылать его в мятежный город, но совет Минина не уважили; Биркин был отправлен, и для предупреждения его измены послали с ним протопопа Савву и других духовных лиц. Но эта мера не помогла: Биркин тотчас же по приезде в Казань пристал к Шульгину; Савва и прочие возвратились без успеха.

Пожарский все еще надеялся, что казанцы образумятся, и ждал от них помощи до февраля 1612 года, потом выступил из Нижнего Новгорода к Ярославлю, где должны были собраться ополчения разных мест. Впрочем, Пожарский медлил не за одними казанцами: и из других городов, при всем ревностном желании служить отечеству, ратники не могли скоро собраться[169].

Известие о сильном ополчении, собравшемся в Нижнем Новгороде, дошло и до Москвы и поляки ужаснулись. Гонсевский решился разрушить предприятие Пожарского. Чувствуя слабость своих сил и зная, какое влияние имел патриарх на умы народа, Гонсевский вздумал употребить Гермогена орудием своих замыслов: подослал к нему изменников, которые приступили к святому мужу с просьбами, чтобы он запретил Пожарскому идти к Москве.

Ревностный поборник православия, истинный сын отчизны, томившийся под стражей в стенах кирилловского подворья, твердо отверг безумную просьбу врагов веры и отечества. «Да будут благословении те, — сказал он, — которые идут на очищение Московского Государства, а вы, окаянные московские изменники, будьте прокляты»[170].

Этот подвиг христианского героизма стоил жизни святителю. Поляки стали морить его голодом[171], вероятно, полагая, что физические страдания ослабят в мужественном старце твердость духа. Но не таким был Гермоген: он, как пастырь добрый, а не наемник, положил душу свою за овцы; претерпел до конца и принял мученический венец 19 февраля 1612 года.

Не одни поляки опасались нового народного восстания: честолюбивый Трубецкой, передавшийся самозванцу, разбойник Заруцкий, наружно принявший сторону Исидора, но тайно мечтавший сделаться правителем России от имени сына Марины, видели в Пожарском врага. Заруцкий решился действовать против Пожарского открыто: он послал казаков в Ярославль, чтоб помешать соединению ополчения. Для этой цели пошел туда и Просовецкий.

Еще ранее того Милославский и московская Боярская дума писали 25 и 26 января в Кострому и Ярославль, вероятно, по приказанию поляков, чтоб эти города признали власть Владислава, не помогали Трубецкому и Заруцкому, а лучше бы прислали к гетману Хоткевичу выборных людей с повинной[172]. Но верные ярославцы не думали повиноваться боярам, находящимся во власти поляков; теперь же, узнав о намерении Заруцкого, приготовились к обороне и послали к Пожарскому и Минину, которые были еще в Нижнем Новгороде, просить помощи.

Помощь немедленно была послана под начальством князя Дмитрия Петровича Лопаты-Пожарского и дьяка Семена Самсонова. Лопата и Самсонов предупредили Просовецкого: заняв Ярославль, они переловили казаков Заруцкого и посадили в тюрьму. Просовецкий, узнав о том, воротился к Суздалю[173].

[158] См. «Биографию Пожарского» сочинения Малиновского, «Историю государства Российского», т. XII, прим. 335 и статью господина Смирнова «Боярин и воевода князь Дмитрий Михайлович Пожарский», «Отечественные записки», 1849, № 12. Господин Мельников в своей статье «Нижний Новгород и нижегородцы в Смутное время» говорит, что Пожарские владели Стародубом на Клязьме. Село Пурех в Балахнинском уезде в 60 верстах от Нижнего.

[159] См. «Нижний и нижегородцы в Смутное время».

[160] См. «Нижний и нижегородцы в Смутное время».

[161] См. Летопись о мятежах.

[162] Голиков, Малиновский и Чичагов (в биографии Пожарского), Мельников (в статье «Нижний и нижегородцы в Смутное время») и другие говорят, что Пожарский с радостью согласился по первой просьбе принять начальство над нижегородцами; но Пожарский в грамоте в Путивль пишет: «и посылали по меня Князя Димитрия из Нижняго многажды». См. «Древнюю Российскую Вивлиофику», ч. II, и «Собрание государственных грамот и договоров», т. II—281.

[163] См. Летопись о мятежах.

[164] См. Летопись о мятежах.

[165] См. Летопись о мятежах.

[166] См. Летопись о мятежах и в Нижегородском летописце. В последнем сказано, что Пожарский вступил в Нижний в 7120 году, т. е. не ранее сентября 1611 года. Господин Мельников полагает, что это случилось в ноябре или декабре; но из одной грамоты, помещенной в «Собрании государственных грамот и договоров» (II—217) видно, что Пожарский был уже в Нижнем в августе 1611 года.

[167] См. «Акты Археографической экспедиции», т. II— 202. Ратным людям, пошедшим с князем Пожарским и Мининым на очищение Московского государства, было выдано в Нижнем денег 5206 рублей, и в этой сумме было более 4/5 строгановских денег. См. «Временник отделения императорского московского общества истории и древностей российских», книга XVIII.

[168] См. Летопись о мятежах.

[169] Летопись о мятежах говорит, что казанцы явились, когда уже Пожарский был в Ярославле; но из «Актов Археографической экспедиции» видно, что они застали его еще в Нижнем (см. т. II, стр. 201). Но как бы то ни было, казанцы были плохие помощники нижегородцам: напитанные духом Шульгина, они принесли в соединенный стан свары и смуты и ушли из Ярославля обратно домой, производя по дороге страшные беспорядки, или как говорит летопись — «лише многую пакость земли соделаша!» Из числа казанцев остались в Ярославле только двадцать мурз и князей, дворян тридцать, головы: казацкий Лукьян Мясной и стрелецкий Постник Неелов, с первым было несколько казаков, с последним сто стрельцов. Мясной и Неелов впоследствии много потерпели от Шульгина. См. Летопись о мятежах.

[170] См. Летопись о мятежах.

[171] См. Летопись о мятежах.

[172] См. «Собрание государственных грамот и договоров», т. II— 276 и 277.

[173] См. Летопись о мятежах.