Из-за Волги брызнуло румяным светом солнце. Часовой закричал:
— Этап, вставай!
И конвойные, и арестанты, и «не вроде» арестантов — кантонисты, и подводчики-мужики — все как будто только и ждали этого крика, чтобы встрепенуться и вскочить. Этап шумно снялся с места. Все были в лихорадке. Предстоял последний переход до Волги. Конвойные возвращались в свой гарнизон из далекой командировки. Арестантам предстояли в пересыльной тюрьме перетасовка, присоединение к новому этапу, а за Волгой, казалось, была уже близко Сибирь.
Дорога под гору вступила в лес. В лесу кричали иволги, хотя некому было слушать. Арестанты попробовали песню, и Мендель Музыкант, настроив свою скрипку, зазвонил своей источенною цепью и заиграл веселую:
Запевала лихо подкрикивал. Еще бы! В городе он обменит свои ручные кандалы на «музыку» Менделя.
Из лесу дорога вывела на скат лысой горы. Отсюда город был виден, как на ладони. Он расположился в серо-зеленой кайме густых садов по трем горбам, разделенным глубокими долами, сбегающими к Волге. Воздух трепетал от мари, и в ней город представился этапным спутникам нарядным и веселым. Высились белые стены, зеленели крыши, сверкали золотые главы, дымили уютно трубы сереньких, мещанских домов.
3. Наряд за розгами
— Вот наша школа, — указал Мендель, когда этап вошел в город.
Берко увидел за глубоким долом, за садами по его скатам, большую белую казарму под красной крышей. Но этап не свернул на ту сторону, где была школа. Сначала весь этап прошел по главной улице до тюремного замка над обрывом реки, где когда-то был острог — крепость для защиты от набегов татар. Тут конвойный сдал арестантов и уже затем повел городом одних рекрутов, без конвоя. Мендель остался в тюремном замке. Длинным спуском, а потом мостком через овраг миновали зеленый дол. За садами площадь, а на площади — казарма школы.
Рекрутов ввели на широкий двор. Конвоир поставил их посреди двора, велел сложить им с плеч котомки к ногам и встать в шеренгу, а сам ушел в канцелярию со своей кожаной сумкой. Там он пробыл очень долго. Из раскрытых окон казармы слышался гомон молодых голосов, иногда быстро, украдкой, из окна высовывалась стриженая голова и, крикнув: «Слабых привели», исчезала.
«Почему же он знает, что мы слабые?» подумал Берко, едва держась на ногах: в них была вся усталость от сделанных полутора тысяч верст.
Солнце начинало припекать.
— Я сяду, — сказал один из «слабых», изнемогая от солнечного зноя, — мне хочется пить.
— Что ты говоришь «сяду», — возразил Берко. — Если он сказал «стой», то и надо стоять, пока не прикажут «сядь». Вот он уже идет.
Конвойный возвратился с фельдфебелем. Они подошли «к слабым», и, осмотрев их, фельдфебель покачал головой:
— Истинно, что слабые. Сколько? Давай список.
Он принял список, сделал «слабым» перекличку и, спрятав список за обшлаг, сказал:
— Марш за мной!
Рекрута подхватили котомки и, не успев проститься с конвойным, гурьбой пустились вслед за фельдфебелем, едва за ним поспевая.
Из сеней казармы пахнуло кислой прелью и прохладой. Каменные своды гулко отдавали каждый шаг. Фельдфебель прошел в дверь с вывеской «Первая рота». Оттуда — гул голосов, сразу утихших, когда вошел фельдфебель.
— Здорово, первая рота!
Дружный ответ прокатился громом под круглым сводом долгого зала. Берко увидел около нар множество одетых в серое солдатиков; все они стояли навытяжку и смотрели на фельдфебеля, чуть откинув головы назад. Фельдфебель двинулся вдоль нар, и, куда он шел, вслед за ним медленно поворачивались головы и взоры. От этого медленного движения у Берка закружилось все в глазах.
— Петр Курочкин!
— Я!
— Иди сюда, — позвал фельдфебель. — Вот тебе новый племяш. Да куда же он пропал? — повернулся фельдфебель. — Эге, да он с копыльев сбился.
Берко лежал на полу около нар в обмороке. Кантонисты оставались в стойке. Никто не шевельнулся. Подозванный фельдфебелем Петр Курочкин склонился к назначенному ему в племяши Берку и, ткнув его легонько в бок рукой, позвал:
— Ну, племяш, будет ломаться, вставай. Да он обмер, господин фельдфебель.
— Положить на нары. Ну-ка, двое сюда, — распорядился фельдфебель. — Взбрызните его!
— Эй, барабанщик! — крикнул кто-то.