— Ну, скоро увидишь и услышишь. И даже сам ты, Берко, хочешь сделаться барабанной шкурой?
— Что значит «шкурой»?
— Так тебя ж будут бить палками барабанщики, и ты будешь кричать сильнее барабана. Это военная служба. Ну, теперь скажи мне, Берко, кому бы ты хотел служить на военной службе?
— Можно мне немного подумать, Мендель?
— У тебя есть время, подумай немножко.
— Мне приходят в голову сразу две вещи, Мендель. Первая вещь: лучше бить, чем быть битому. Почему бы мне не сделаться барабанщиком?
— Я тебе скажу, почему нет. Барабанщики все моченые, но есть и русские. Ты же хочешь остаться евреем. Так тебя будут еще сначала бить по шкуре эти самые барабанщики, каким ты хочешь быть. Они-то помнят, что из них тоже выбивали дурь, как говорится. Так они станут, ты думаешь, торопиться выбить из тебя дурь? Если бы они торопились, так все бы сделались барабанщиками и кого бы они стали бить? Это не годится, Берко.
— Я-то знаю, что не годится. Мне приходит в голову вторая вещь. Барабанщики тоже устают, или нет? Так лучше я хочу служить тем, кого бьют. Если прибавить меня, та на каждого придется меньше палок…
— Палок с нас хватит… Стало быть, ты хочешь быть барабанной шкурой?.
— И это не годится. Знаешь, Мендель, я еще тебе не успел ничего сказать про Пайкла. Он очень умный человек.
— Раввин или цадик[22]?
— Нет, он бадхон. Он очень ученый человек и говорит, что умному человеку всегда сразу приходят в голову две вещи и надо отказаться от обеих и найти третью. Так я не хочу быть барабанщиком и не хочу быть барабанной шкурой…
— Ты нашел третью вещь? Кому же ты хотел бы служить, Берко?
— Знаешь, Мендель, что я тебе скажу: я хотел бы служить попугаю.
Мендель не проронил ни звука: он, видно, задохнулся от изумления, а потом тихо рассмеялся:
— Ты думаешь, Берко, что попугая можно чему-нибудь научить?
— Да, Мендель…
— Ой, Берко, боюсь, что из тебя выйдет!.. Ну, уж я знаю теперь наверно, что ты не будешь барабанщиком. Смотри: светлеет. Давай попрощаемся. Когда придет в город этап, тебя поведут прямо в школу.
— А тебя, Мендель?
— Меня сначала в тюрьму.
— Но мы увидимся с тобой потом! Ведь тебя тоже приведут потом в школу?
— Да, приведут, а потом унесут.
— Что ты говоришь, Мендель?
— Да видишь ли, Берко, со мной случилось такое несчастье: когда я убежал из школы, мне шел восемнадцатый год. Теперь, пока я был на воле, время шло — и мне больше восемнадцати. Мне уже надо итти в полк. Я солдат, но мне прежде дадут «зеленую улицу». Меня проведут сквозь строй… Мне дадут по крайней мере четыре сотни палок.
Берко вздрогнул и ничего не мог сказать. Было уже светло. Мендель лежал, закрыв глаза. Цепь на его руках тихо и нежно звенела, руки дрожали. Берко оглянулся кругом, — дикая мысль пришла в голову.
— Бежать, бежать, — шептал он.
Но можно ли бежать? Куда и зачем? Затем ли, чтобы вернуться сюда же снова с кандалами на руках? В груди у Берка была боль. Он, опираясь на локоть, полулежал и смотрел в лицо Менделя: лицо его было бледно и застыло в скорбной усмешке.
— Мендель, что с тобой? Что ты молчишь? Мендель, ты умираешь? Ты умер, Мендель?
— Нет, Берко, я задремал.
Мендель вытянул закованные руки к небу, потянулся и зевнул.
[22] Цадик у евреев — человек, почитаемый за святого, нечто вроде русских монастырских старцев.