— Что тебе места мало?!
— Держи левей, а то недолго и на нож наскочишь! — крикнул Штык, продолжая работать и считать:
— Девятьсот девяносто восемь, девяносто девять.
— Тысяча! — крикнул Берко. — Прибавь на просчет пару десятков.
Штык схватил в охапку прутья, бегом взбежал на пригорок, где лежал, покуривая трубку, Антон Антонович. Берко едва мог поднять вторую кучу и поволок ее с трудом туда же.
— Ура! Наша взяла! — крикнул Штык. — Антон Антоныч, считай да выкладывай алтын[23]!
Вслед затем стали подбегать с пучками розог и другие кантонисты. Зашел спор.
— Это чур не игры! — спорили соперники Штыка. — Мы видели, как они резали. У слабого-то и ножа не было — он только листья счищал.
Антон Антонович посмотрел на Штыка и на Берка и поставил такое заключение:
— А вы что смотрели? Если они одним ножом две тысячи изготовили, так это же вдвое! Получай, Штык, алтын!
— Ваше благородие! — остановил офицера Берко. — Это неправильно так!
— Почему?
— Вы же сказали: кто первый нарежет прутьев, тому алтын.
— Да.
— Так мы оба первые: Штык и я.
— Так что же?
— Если он первый и я первый, то ему алтын и мне.
— Получай! Раз, два, три! — Антон Антонович больно щелкнул Берка по носу три раза.
Соперники Штыка захохотали и примирились с таким решением.
— Пучки вязать! Садись в кружки! — приказал Антон Антонович, когда все сдали урок.
— Позвольте позавтракать сначала, ваше благородие.
— Ладно! Закусим.
Офицер достал из одного кармана фляжку, из другого сверток с едой, выпил и принялся закусывать. Кантонисты расселись на лугу кружками и ели хлеб — кто с яблоками, кто с огурцом, запивая тиноватой, зачерпнутой из реки водой.
После завтрака сели по отдельным кружкам вязать розги в пучки. В каждом кружке пели свою песню. В середине кружков сидели кантонисты-ефрейтора, отсчитывая по сотне палок в пучок. Их обвивали теми же прутьями — два раза по концам кольцом поперек и один раз крестом посредине; получались плотные пачки, перевязанные точно так, как это делалось в древнем Риме, где ликторы — римские городовые — носили розги для граждан великой империи на плече своем, всегда наготове, в подобных пучках.
— Антон Антоныч, разрешите спеть любимую, — попросил Штык.
— Своего сочинения?
— Да.
— Ну, что выдумал! При моем присутствии таких песен нельзя петь. Пойте простые.
— Дозвольте свою! Уж очень на сердце печально. Ведь кустикам-то надо тоже почувствовать, на что мы их сгубили.
— Ну, пойте. Только без пропусков.
[23] То же, что и гривна: медная монета в три копейки.